Согласно представлениям Бэббиджа, счетные машины служили орудиями измерения, дисциплинирования и наблюдения за трудом, то есть «интеллектом» труда, по меньшей мере в том смысле, в каком это слово тогда употреблялось. По словам Шаффера, «в Британии начала XIX века под «интеллектом» [intelligence] понимали развивающуюся систему социального надзора и механизацию естественных философий разума одновременно»[163]. Задолго до технократических амбиций кибернетики XX века Бэббидж с помощью счетных машин стал культивировать широкое технократическое представление об обществе. Склонный к преувеличениям публицист Дионисий Ларднер утверждал, что новая система механической нотации Бэббиджа может быть полезна для описания и управления «обширной фабрикой или любым крупным общественным учреждением, где работает огромное число людей с регламентированными обязанностями»[164].

В духе индустриалистской пропаганды книга Бэббиджа о машинах и производстве заканчивалась главой о грандиозном прогрессе британского капитализма под знаменем «абстрактной науки»[165]. В частности, Бэббидж утверждал, что накопление научного знания не подчиняется законам нехватки физических сил и ограничениям материального производства и с течением времени ускоряется:

Наука и знание в расширении и приросте подчиняются законам, совершенно противоположным тем, что регулируют материальный мир. Силы молекулярного притяжения исчезают на ощутимых расстояниях, сила тяжести стремительно уменьшается по мере того, как расстояние до точки ее возникновения растет. Но чем дальше мы удаляемся от источника знания, тем сильнее оно становится и тем большей силой наделяет тех, кто его пестует, прибавляя новые поля к своим владениям[166].

Комментируя идеологию Бэббиджа и ее поразительное сходство с заявлениями об обществе знания в XX веке, Нортон Уайз пишет:

Теперь метафора двигателя простирается не только на паровой двигатель, приводящий в движение машину, но и на капитал как двигатель труда, машинную экономику как общественный двигатель и научное знание как двигатель практического действия. Научное знание неизбежно стало представлять в экономике знаний капитал, резервуар движущей силы, которая продолжает накапливаться под сложные проценты[167].

Столь оптимистичные взгляды на развитие знаний в то время не были редкостью: как будет показано в следующей главе, рикардианские социалисты, в частности Уильям Томпсон и Томас Годскин, разработали похожие утопические теории о накоплении познавательного труда в перспективе рабочего движения. Согласно Бэббиджу, «постоянно растущая область человеческого знания» экспоненциально увеличивается и возникает вопрос (заботивший рикардианских социалистов и Маркса), какое влияние окажет такое перепроизводство знаний, в том числе научных, на экономику и накопление капитала. Именно в этот кульминационный момент Бэббидж пророчески провозгласил гегемонистский подъем новой науки – науки расчета:

Мы должны помнить, что иная высшая наука, которой нет преград, грядет шагами гиганта, охватывая могучие космические тела во вселенной и сводя их блуждания к законам. Она дана нам в собственном уплотненном языке: в выражениях, которые предстают по отношению к прошлому как история, а к будущему – как пророчество. Эта наука готовит оковы для мельчайших атомов, созданных природой, уже почти сковав эфирный флюид и связав в одну гармоничную систему все сложные и великолепные явления света. Это наука расчета. С каждым шагом прогресса она становится все нужнее, и в конечном счете именно ей надлежит управлять каждым приложением науки к искусству жизни[168].

Здесь идеология побеждает научные достижения Бэббиджа. В одной из более ранних глав книги он обосновывал науку расчета принципами анализа труда, но в конечном итоге представил ее как материализацию абстрактной науки.

Подобно тому, как это происходит в современном дискурсе ИИ, Бэббидж уловил коллективный интеллект, стоящий за разделением труда, и инструментализировал его, сконструировав технократический взгляд на общество[169]. Риторика Бэббиджа никогда напрямую не отвечала на Вопрос о машинах, то есть создатель машин не вовлекался в публичные дебаты о рабочих, которых эти изобретения заменяют. Для него знание паровой тяги и новая наука автоматических расчетов служили исключительно мультипликатором производительности[170]. По словам историка Уильяма Эшворта, «работа Бэббиджа над счетной машиной – это марш материального интеллекта в такт фабричной работе»[171].