В Англии начала XIX века компьютерами, то есть вычислителями, называли не машины, а людей – офисных служащих, зачастую женщин, которым приходилось вручную вести утомительные расчеты для правительства, Астрономического общества и британского флота. Время от времени «компьютеры» работали из дома, получая по почте бесконечные списки чисел и отправляя обратно результаты расчетов. С исторической точки зрения именно так выглядела первая вычислительная сеть — как домашний труд с вероятным привлечением членов семьи. Размышляя о рационализации трудоемкого и чреватого ошибками процесса, полимат Чарльз Бэббидж задумал заменить «компьютеры» с их однообразной работой автоматизированной паровой машиной. Впоследствии Генри Колбрук, вручая Бэббиджу в 1823 году золотую медаль Лондонского астрономического общества за изобретение Разностной машины, заявил:

В иных случаях машины заменяли простые орудия и физический труд… Но изобретение, о котором я во всеуслышание говорю… заменяет механическим действием интеллектуальный процесс… Изобретение мистера Бэббиджа ставит на место [человека-] «вычислителя» двигатель[118].

Разностная машина Бэббиджа, знаменитая предшественница современных компьютеров, появилась на свет благодаря деловым амбициям – желанию автоматизировать вычисления логарифмов и продавать сверхточные логарифмические таблицы, которые играли важную роль в астрономии и требовались для сохранения британской гегемонии в морской торговле. Таким образом, необходимость решить задачу определения долготы в открытом море дала дополнительный импульс развитию механизированных вычислений. Тогда уже существовали небольшие механические калькуляторы, но они не были автоматизированы и позволяли выполнять только основные математические операции. У Бэббиджа возникла идея соединить сложный логарифмический калькулятор и производимое паровым двигателем непрерывное движение, чтобы получить не просто счетное устройство, а счетную машину, которая превратит расчеты в бизнес промышленного масштаба. Новое слово «машина» [engine] подхлестывало фантазии о неограниченной производительности и бесконечном экономическом росте. Идея автоматического компьютера-вычислителя (в современном смысле этого слова) возникла из проекта механизации умственного труда клерков, а не из старой алхимической мечты о создании мыслящих автоматов, хотя подобный нарратив звучал в XIX веке не реже, чем в эпоху корпоративного ИИ, причем с той же целью – придать бизнесу респектабельность[119].

Какой именно «интеллектуальный процесс» (умственный труд) хотел механизировать Бэббидж? Это ключевой вопрос, который нужно прояснить, если мы хотим понять ограничения и возможности вычислений, иначе уже одно только определение ИИ усилит недоразумения. Первым механизированным видом умственного труда стал ручной счет — особый навык, который воспроизводился вплоть до одной из моделей машины Тьюринга, задуманной как буквальное воплощение телеграфной машинистки («вычислительницы»), считывающей и записывающей цифры на ленте. Как мы увидим в главе 9, иная генеалогия вычислений и ИИ не имеет ничего общего с этим образом, который никак не связан с искусственными нейронными сетями для распознавания паттернов.

Разностная машина Бэббиджа – необычный артефакт. Она не была компьютером в современном понимании, поскольку в ней программное и аппаратное обеспечение представляли собой одно целое, а различия между инструкцией и информацией не существовало (см. рис. 2.1). Одновременно будучи и программой, и оборудованием, Разностная машина эстетически интригует современного наблюдателя. Латунные шестерни и вращающиеся цилиндры в физическом смысле воплощают алгоритм – метод разностей французского математика Гаспара де Прони для упрощения расчета квадратов целых чисел и логарифмов. Разностная машина также не была компьютером в современном смысле потому, что ее нельзя было программировать: звание промышленной машины с независимым вводом информации принадлежит куда более скромному Жаккардову ткацкому станку[120]. Прототип Разностной машины так и не был завершен, а Жаккардовы станки, ставшие двигателем индустриальной эпохи, выпускали тысячами. Именно этот станок установил в качестве стандарта хранения информации перфокарты, которые IBM использовала в неизменном виде вплоть до конца XX века[121]. Более того, первая «цифровая картинка», то есть изображение, описанное числовой последовательностью, – тоже ткацкий артефакт. В 1839 году портрет самого Жаккарда была выткан с помощью 24000 карт[122]. Бэббидж хранил копию портрета Жаккарда в кабинете и даже принял решение использовать перфокарты для ввода информации в другом нереализованном прототипе – Аналитической машине. В отличие от предшественницы, по задумке она могла решать различные типы уравнений, поскольку информация уже на теоретическом уровне отделялась от инструкций.

Рис. 2.1. Разностная машина Бэббиджа (Babbage Ch. Passages from the Life of a Philosopher. London: Longman, Roberts & Green, 1864, первая обложка)

Разностную машину не изобрел одинокий созерцательный ум Бэббиджа сам по себе. Как показывает Саймон Шаффер, «центры разумности» [places of intelligence], разбросанные по всей Англии, помогали Бэббиджу экспериментировать с механическими вычислениями и в конечном итоге послужили первоисточником его «машинного разума»[123]. Шаффер замечает, что Бэббидж поддерживал с промышленными мастерскими как локусами знаний более тесные отношения, чем с университетами, которые в то время не могли ничего предложить, кроме консервативных теоретических учебных программ. Хотя агиографы по-прежнему изображают Бэббиджа одиноким гением, в реальности он был глубоко вовлечен в круги промышленников и участвовал в дебатах о зарождающейся дисциплине политической экономии. Ему принадлежит одно из самых влиятельных руководств эпохи по управлению производством – сочинение «Об экономике машин и мануфактур» (1832).

Его первые же строки подтверждают, что автоматизированные вычисления «изобрела» не абстрактная математика, а прикладное разделение труда: «Настоящий труд может считаться одним из результатов работы Счетной машины, конструированием которой я так долго руководил»[124]. Это историческое свидетельство того, что вычисления как выражение разделения труда были частью промышленного капитализма с его самой зари, а вовсе не стали продуктом его последних достижений. Прислушавшись, как Бэббидж пытается убедить читателя, что первое руководство по управлению промышленным производством вдохновлено проектом автоматизированных вычислений, историк-материалист, несомненно, воспримет эту автомифографию критически. Разве не проблемы организации труда и нарушения субординации привели к изобретению новых дисциплинарных техник, побуждая Бэббиджа всматриваться в топки индустриальной Европы?