Оленьке не везло с самого рождения. Мама её выпивала, и в родном Купянске её знали почти все. А сама Оленька маму помнила плохо. Та с раннего детства оставляла её либо у дедушки с бабушкой, либо и вовсе у каких-то малознакомых людей.

У дедушки с бабушкой Оленьке нравилось — уютный чистенький дом в частном секторе. Ухоженный дворик, где летом можно было побегать босиком. И много всего интересного. Куст крапивы в углу двора, за которым, казалось, прячется какой-нибудь сказочный персонаж вроде домового, о котором так любила рассказывать бабушка. Поленница дров, на которой свили гнездо настоящие ласточки. Оленька частенько садилась возле поленницы и смотрела, как высовывают желторотые головы маленькие птенцы. Ей было тихо и спокойно. Но только до того момента, как к дедушке с бабушкой приходила мать.

Мать Оленьки никогда не являлось к родителям трезвой. Она шумно заходила во двор одна либо с очередным ухажёром, и тогда начинались скандалы. Дедушка ругался, бабушка плакала, а мать обвиняла их в разных грехах. Иногда хватала Олю и утаскивала с собой в общагу. Там было не прибрано, грязно и всегда воняло сигаретным дымом и какой-то кислятиной. А мать, напившись водки, сажала Оленьку напротив себя и, растягивая слова, разглагольствовала о том, как любит «кровиночку» и как для неё на всё готова. А ещё мать приводила в тесную комнатку компании, и тогда Оленька, забившись за диван, зажимала уши и играла со своей единственной куклой. Потом мать либо сама приводила дочку к дедушке с бабушкой, либо пропадала куда-то, а бабушка приходила сама, тяжело вздыхала, одевала внучку и вела к себе домой.

Всё изменилось, когда умер дедушка. Умер после очередного скандала с матерью. Та опять пьяная кричала на него и на бабушку, а затем ушла, хлопнув дверью. Дед лёг вечером спать, а наутро не проснулся. Оленьке врезались в память похороны. Свечки, горящие на столе возле гроба, в котором лежал неестественно прямой дедушка, разговоры каких-то женщин в чёрных платках. И плач бабушки, повторявшей какое-то незнакомое, но страшное слово «инфаркт».

Сразу после похорон девочку забрала пьяная мать и увела к себе в общагу. А ещё через неделю Оленьку забрали в детский дом…

Девочка совсем плохо запомнила каких-то тётенек, которые ласково улыбались ей напомаженными губами и при этом крепко вели за руку, так как Оленька всё время порывалась куда-то убежать. Зато сам детский дом девочка запомнила хорошо. Именно там она пошла в первый класс. Там у неё появилась первая подружка. Многие дети плакали, но Оленьке после маминого общежития детский дом казался вполне хорошим местом, пусть и не таким уютным, как дом дедушки и бабушки.

Бабушка пару раз приходила к Оленьке с гостинцами. Она стала совсем старой и сгорбленной. А потом пришла пьяная мать, стала жаловаться, что ей перестали выплачивать какие-то пособия, и сказала, что это Оленька во всём виновата. И уже уходя сказала, что бабушка тоже умерла. А мать бросит пить и заберёт Оленьку в дом, вот только отсудит у её дядьки половину. С тех пор мать свою девочка больше не видела.

Зато во втором классе Оленька стала мечтать об усыновлении. Некоторых деток забирали из детского дома новые родители, и те уходили счастливые, с надеждой на хорошее будущее. А остальные дети, собравшись в комнатах, рассуждали, как хорошо теперь живут в семьях те, кого усыновили. А ещё рассказывали, что усыновляют только красивых детей. Оленька подходила к зеркалу и долго разглядывала свои белокурые волосы, свои большие синие глаза и не могла понять, красивая она или нет. У мальчишек спрашивать было бесполезно — те только и умели, что дразниться да дёргать за волосы. А девочки… Девочки правду никогда бы не сказали.

А Оленька, вечером укутавшись в старенькое одеяло, любила мечтать, как её усыновят новые мама и папа, как будут её любить. Она сможет есть много конфет, и, быть может, у неё даже будет своя собственная комната. Но тут ещё одна напасть свалилась на голову Оленьке: в детдоме нашли вшей, и всех детей постригли налысо. И теперь Оленька горестно смотрела в зеркало на короткий ёжик волос и тоскливо думала, что теперь уж точно её никто не усыновит.

Но Оленьку усыновили хорошие люди. Дядя Игорь и тётя Люда пришли однажды в детский дом и долго разговаривали с девочкой. А рядом стояла директриса и благодушно улыбалась, повторяя:

— Очень, очень хорошая девочка! Ласковая, послушная! И учится хорошо!

Дядя Игорь и тётя Люда жили в селе и привезли Оленьку в свой дом. Он был много больше, чем у дедушки с бабушкой. А ещё у новых приёмных родителей было хозяйство. А Оленька, будто в самых смелых своих мечтах, получила… свою комнату!

Дядя Игорь и тётя Люда просили называть их папой и мамой, но Оленька стеснялась этого. В свои двенадцать лет она понимала, что усыновившие её супруги всё же чужие, хотя и очень добрые. Но и обижать их она не хотела, потому старалась обращаться к ним обезличенно, не называя ни дядей и тётей, ни мамой и папой. Но приёмные родители относились к этому с пониманием и ни на чём не настаивали. И только когда рядом с их селом начались бои и что-то загремело, Оленька вбежала в дом и закричала с порога:

— Мама, там стреляют!

Людмила прижала к себе Оленьку и проговорила успокаивающе:

— Не бойся, доченька, всё будет хорошо!

И первое время всё действительно было хорошо. Пришли русские, и они вовсе не были такими, как про них рассказывали в школе. Вовсе не злобные, а вполне дружелюбные молодые ребята, которые часто угощали местных ребятишек. А ещё они привозили и раздавали гуманитарную помощь.

Жизнь в селе будто и не изменилась. Только из уроков в школе пропали вдруг рассказы про Бандеру и Шухевича. И учителя теперь говорили, что эти якобы герои на самом деле были настоящими палачами. Впрочем, Оленьку мало это всё волновало. Она наконец оттаяла. Она поверила в счастье и бежала с уроков домой, чтобы помочь маме по хозяйству и вместе дожидаться с работы отца. Чтобы тот пришёл, ел на кухне борщ и слушал с улыбкой, чем день занимались его девочки…

А потом пришла беда. Русские решили уйти. Родители совещались недолго и тоже решили уехать. В Россию. О чём и сказали Оленьке. Вещи собирали быстро, впопыхах. А потом сели в машину и выехали из села в направлении русского города Валуйки. А в это время боевики нацбатальона уже подтягивали пушку к селу Оленьки.

— Смотри, сепары к русне бегут! — осклабился один из них, настраивая на телефоне камеру и глядя на колонну гражданских машин.

А второй, позируя на камеру, закричал: «Огонь»! Первый навёл пушку и выстрелил, а потом повернул лицо к камере и заорал: «Смерть ворогам!»

В это время Оленька сидела на заднем сиденье старенькой легковушки и со страхом смотрела назад, на ставшее родным село. На то место, где она впервые в жизни поверила в счастье. В этот миг снаряд из пушки разорвался возле машины, и горячий, безжалостный осколок попал пятнадцатилетней девочке в голову. Оленька уже не слышала плача своей новой мамы, не слышала, как ругается отец. Ей было безумно больно, после чего она потеряла сознание.

Когда Оленьку привезли в Россию, она была ещё жива. Сильное тело девочки не хотело мириться со смертельным ранением. Сердце судорожно сжималось, толкая по венам и артериям кровь. Лёгкие сокращались, стремясь насытить кровь кислородом. А сама Оленька хрипло дышала, и на губах её пузырилась кровавая пена. Медики скорой помощи быстро переложили девочку в машину скорой помощи и помчались в больницу, ни на что особо не надеясь.

Вечером в одной из хат ставшего родным для Оленьки села, которую заняли вэсэушники, молодчики из нацбатальона с шутками монтировали очередной ролик для ТикТока. А над телом умершей пятнадцатилетней девочки горько рыдала русская медсестра…