Костя с утра удалял фотографии на телефоне. Удалял без жалости, лишь с чувством досады и сожаления. Так, это они у кума в беседке шашлыки жарили? Долой! Чтоб ничего не напоминало. А это на речке, где Таня так прижималась к нему и смотрела на него влюблёнными глазами. Долой! И Таню, и глаза эти. А это они ездили в Москву, разглядывали соборы всякие и музеи.

Глаза Кости затуманились. Всё же хорошее время было. Они с Таней были влюблены и безумно счастливы. Вместе провели всего три или четыре месяца и на майские праздники рванули в Москву. Таня знала, кажется, о столице всё. Взахлёб рассказывала, где тут ходили всякие Пушкины и Грибоедовы. Как в каком-то там веке захлестнул Москву чумной бунт.

— Я даже не знал, что тебе так много лет, раз ты восемнадцатый век помнишь, — пошутил тогда Костя, а Таня весело засмеялась и стукнула его кулачком по могучей спине.

А спина у Кости действительно была могучей. Кроме того, что природа его щедро одарила, он с детства занимался спортом, имел разряды. И всегда, сколько себя помнил, хотел служить в спецназе. Потому, в отличие от многих сверстников, в армию пошёл с радостью. А после срочной службы устроился в ОМОН. Сдачу экзаменов запомнил плохо, бег, потом силовые, а после — обязательный спарринг. Зато хорошо запомнил радость, когда командир подразделения подошёл и похлопал его по плечу:

— Поздравляю, боец! Теперь ты, считай, в отряде!

И началась суровая работа. И по обеспечению общественного порядка, когда приходилось оттеснять разъярённых фанатов. И патрули. И задержания. Когда отправляли в командировки в горячие точки, Костя никогда не отказывался. Понимал, что нужно, что это часть работы.

Костя удалил очередную фотографию и вздохнул. Действительно, они с Таней были странной парой. Он — здоровый, могучий, способный нести многокилограммовый щит на себе, и она вся такая утончённая, будто барышня из рассказов русских классиков. Она постоянно ему рассказывала о каких-то книгах, событиях, а он слушал и ласково улыбался. А друзья их называли «медведь и дюймовочка».

— Костян, — к омоновцу в окоп протиснулся друг и сослуживец Игорь, — чего скучаешь?

— Да так, — неопределённо ответил Костя, удаляя очередное фото, где они с Таней обнимались на фоне какого-то памятника.

— Мины! — заорал предупреждающе старший.

Впрочем, Костя уже и сам услышал этот свистящий, будто ввинчивающийся в позвоночник звук. Противный, выматывающий, нарастающий.

Омоновец привычно согнулся, вжался к стенку окопа, сунув телефон под броник. Рядом весело и зло скалился Игорёк:

— Опять нацикам не спится!

— Сиу-у-у, дыщ! Си-и-иу-у-у, дыщ!

— Стодвадцатимиллиметровые, зар-р-раза! — Игорь согнулся, прикрыл зачем-то голову руками, и Костя не удержался, пошутил:

— Береги руки, в голове у тебя всё равно ничего полезного нет!

Игорь заржал довольно и сказал:

— Ты что? Я в голову ем!

Когда обстрел закончился, Костя не торопился доставать телефон. Уже привыкли, что сразу после обстрела могут полезть дээргэ. То есть диверсионные группы. На прошлой неделе семнадцать нациков пытались прорваться. Пришлось принимать бой. Дээргэшники все до одного остались в поле, и Костя не очень любил смотреть в ту сторону. Вэсэушникам предложили забрать тела своих побратимов, но они лишь матерились в рацию и обещали, что скоро всем оркам придёт конец…

Впрочем, в этот раз пронесло. То ли дээргэшники закончились, то ли дураки умирать перевелись. Поняли, что на этом участке лучше не лезть. Костя вздохнул, достал телефон и вновь начал листать и удалять фотки. А перед глазами стояло письмо Татьяны:

«Костя, я сегодня узнала от твоей мамы, что ты в командировке… ТАМ. Зачем ты поехал туда? Как ты мог? Ведь это агрессия! Ты же нормальный человек, Костя! Тебя заставили? Брось всё и возвращайся домой! Как ты потом людям в глаза смотреть будешь? Вернись, всё ещё можно исправить! Я почитала про это всё. Это ужасно! Вернись, я обещаю всё забыть, будто ничего не было! Я хочу это всё остановить!»

Костя удалил очередное фото и вспомнил, как почти два месяца они были без связи. Тяжёлые бои, столкновения. Как в форме, превратившейся в лохмотья, вышли наконец в зону ротации, и с какой радостью он включил наконец смартфон, чтобы написать, что жив-здоров… А потом как трясущимися пальцами писал ответ, хотя и не писатель вовсе:

«Ты была ТАМ, чтобы рассуждать? Ты видела, во что нацисты за восемь лет превратили Донбасс? Что ты делала все эти годы, чтобы всё это остановить? Читала книжки, охала над трагической судьбой Карениной? А ты охнула хоть раз над судьбами убитых фашистами людей? Ты сладко жрала и крепко спала, пока тут умирали люди. А сейчас, вместо того чтобы поддержать страну, ты поддерживаешь врага, с которым я воюю. Не знаю, что ты там собираешься забыть, но лучше помни. А вот обо мне забудь. Не по пути нам, Таня…»

Игорь закурил и протянул сигарету Косте:

— Что там невеста твоя? — поинтересовался у друга.

— Невеста? — закашлялся Костик, выдохнул горький дым и также горько сказал: — Умерла невеста.

— От чего? — вытаращился Игорь.

— От чего? — Омоновец пожал плечами и ответил буднично: — От подлости…