Иван Евсеев увидел, как двое российских солдат ведут нескольких пленных. Грязных, оборванных, в выцветшей форме со своими «тризубами» на шевронах и таким ненавистным в последнее время жовто-блакитным флажком. Пленные брели, опустив головы, понуро шаркали сбитой обувью по горячему асфальту. Иван с тоской посмотрел на дырявый после недавнего прилёта забор, вспомнил страх перед взрывами. И заорал люто, зло:

— Зачем вы их в плен-то берёте? Фашистов этих? Уничтожайте сволочей на месте!

Усталый военнослужащий посмотрел с удивлением на Евсеева и спросил:

— Да ты чего, мужик?

— Я чего? — задохнулся Иван и заорал вновь, напрягая жилы на шее: — Они наши сёла уже полгода долбят! А сколько на Донбассе убили? А вы их в плен? Прощать?

Военнослужащий вдруг сощурился недобро. И быстро пошёл к Евсееву. Тот даже струхнул малость. Но солдат ничего плохого Ивану не сделал. Просто схватил его за руку и подтащил к дороге, на которой переминались с ноги на ногу пленные вэсэушники. А после сдёрнул автомат с плеча и сунул в руки ошалевшему Евсееву.

— Стреляй! — сказал солдат. — Давай! Вот в этого!

Вытащил пленного и поставил перед Иваном. Иван ошалело смотрел на украинца. На бившуюся на шее жилку. На пот, проступивший крупными каплями на висках. А вэсэушник дышал со всхлипом, тяжело. Лишь ссутулил плечи да мял жилистыми, венозными руками края своего грязного кителя.

«Руки как у брата моего двоюродного Кольки, — невпопад подумалось Евсееву. — И даже лицом чуть похож. Только губы тоньше».

— Стреляй, — настойчиво повторил солдат и крепко схватил руки Ивана. Поднял их повыше, отчего ствол оказался напротив вздрагивающего кадыка украинца: — В шею бей! Чтобы кровью захлебнулся!

Евсеев чувствовал под руками прохладную сталь оружия. Тяжесть автомата давила вниз, но руки бойца крепко поддерживали локти Ивана. А вэсэушник задышал часто. Испарина выступила на его лбу. Губы, чуть тоньше, чем у брата Кольки, побледнели и стали ещё меньше. Сжались. Задрожали беспомощно. И руки у Евсеева задрожали вдруг.

— Не хочешь в шею? — зло спрашивал солдат, глядя на мужика. — Давай в грудь! Чуть ниже целься! Чтобы сзади куски мяса из спины вырвало! Быстро умрёт! Ну?

Евсеев пытался убрать свой палец со спускового крючка, но солдат настойчиво просовывал этот палец вновь:

— Стреляй же! Убей сволочь! Или в голову хочешь? Чтобы лицо обезобразило, а сзади мозги разлетелись? Нажимай!

Пленный ссутулился ещё больше. На побелевших ладонях тёмно-синие вены обозначились ещё сильнее. А сами ладони задрожали, стиснув грязную ткань камуфляжа.

— Н-н-не н-н-адо, — просипел Иван, с трудом выталкивая слова.

— В голову не надо? — щурился военный прямо в лицо Евсеева: — В живот тогда давай! Очередью!

И вновь сдвинул руки Ивана вниз, так, что ствол оказался напротив впалого живота вражеского солдата. А Евсеев как загипнотизированный смотрел в лицо пленного. Посеревшее, усталое и… какое-то обречённое. Мокрое от испарины. Немолодое уже.

— Ну что же ты? Стреляй! — уже орал военный.

А у Евсеева ватными вдруг стали ноги. Он на секунду представил, как пули рвут беспомощное тело этого вот, усталого, похожего на его братана мужика. Как тот падает в дорожную пыль, подтекая кровью в зелёный подорожник. Как перестают дрожать от страха губы, а кадык застывает. И застывают глаза. Серые и пока ещё такие живые. И Евсеев разжал ладони, толкая от себя автомат. Заорал бессвязно пересохшим ртом… и проснулся. А руки будто ощущали ещё тяжесть автомата. И стояло перед глазами лицо пленного, похожего чем-то на брата Кольку.

Иван вскочил с кровати и побрёл в темноте на кухню, натыкаясь на дверные косяки. А там схватил стакан с водой и стал глотать тёплую, стоялую воду, чуть не захлёбываясь и стуча зубами о край стакана и повторяя:

— С-с-сволочь! Сволочь!

А потом Евсеев вернулся в комнату, сел за компьютер и стал искать свой вечерний комментарий. Нашёл. И несколько секунд тупо смотрел в монитор. А с монитора на него смотрело его сообщение: «Пора уже ударить по Киеву атомной бомбой!» Прочёл и предыдущий комментарий от некоего «Докучаева»: «Пора уничтожить всю их нацию!» Клацая компьютерной мышью, в темноте Иван нажал кнопку «Редактировать». Стёр надпись и стал медленно печатать, боясь ошибиться хоть в одном знаке:

«Нельзя так. Мы же не сволочи…»