Митрофановна с утра встала со скрипучей кровати, запахнула на дырявой, пожелтевшей простыне старенькое, штопаное-перештопаное покрывало и сунула ноги в калоши. На дворе ещё было холодно, потому женщина спала не раздеваясь. Слишком уж дорогим выходило отопление. Накинула на себя жилетку и скрюченными подагрой, старостью и холодом пальцами принялась застёгивать пуговицы. Подслеповатыми глазами прошлась по комнате, в который раз подумала, что надо бы подштукатурить стену, и привычно стала размышлять, где бы взять хоть немного глины.

Митрофановна помнила, что за селом есть карьер, откуда ещё при Советском Союзе брали глину. Да вот беда — до него много километров, а ноги уже не ходят. Просила как-то соседа подвезти туда, но он так глянул на бабку надоедливую, что Митрофановна осеклась и побрела, сгорбленная, домой. Это раньше, в пору юности, она б одним махом доскакала и туда, и обратно. Когда училась в техникуме в Волчанске. Когда все были русскими, и не было войны.

Митрофановна достала сваренное ещё вчера яйцо да пару картофелин, села за почерневший от грязи стол, принялась завтракать, запивая сухомятку водой из чайника.

Бабка вновь погрузилась в воспоминания. О той, беззаботной юности. О техникуме, где учились со всего огромного Союза. Как умилялись её деревенскому диалекту парни и девчата из Харькова и Курска. Как просили рассказать что-то ещё и заливисто смеялись над малопонятными им словами. И она смеялась вместе с ними, беззаботно, радостно. А вечерами бегали на танцы, и там она обнималась с вихрастым парнем из Орла. И не было печали, что он русский либо нет. Она и сама себя русской считала тогда. Правда, не сложилось с ним. Замуж Митрофановна вышла в родном селе за местного тракториста. С ним и прожила всю жизнь, родив дочку.

А потом, в начале девяностых, началось деление, и им стали рассказывать, что они украинцы. И нет на свете нации лучше и найкраще. Митрофановна со своим суржиком поначалу мало понимала украиньску мову, но со временем привыкла, наловчилась. И, слушая своих политиков, всё ждала, когда же начнут жить, как во Франции.

Годы летели, но жить лучше не становилось. Дочка выскочила замуж и умотала в город вместе с мужем. Супруг Митрофановны умер, не дожив до шестидесяти. И осталась бабка одна в своей избушке. А избушка ветшала год от года.

Приезжал выросший внук, да помощи от него не дождаться было. Приедет, расскажет, как заживут вскорости — и назад в город. Селяне, кто работать мог, уезжали на заработки. Часть — в Россию, а часть — в Европу. И Митрофановна всё чаще вспоминала вихрастого парня из Орла, гадая, как у него жизнь сложилась после волчанского техникума.

Митрофановна прошлёпала к совсем уже развалившемуся сараюшке, где у неё ютились петух да десяток несушек. Проверила гнездо и вынула сразу три яйца. Заулыбалась счастливо, да пошла с ними к дому. Ежели б у соседа ещё ворованного зерна прикупить, как о прошлом годе, и вообще было бы счастье.

Не успела бабка доковылять до покосившейся избёнки, как её окликнул глава сельсовета:

— Митрофановна! Не хочешь с журналистами пообщаться?

— С настоящими? — опешила женщина.

— Самыми настоящими, бабушка! — задорно ответила ей молодуха. — Ба́чите документ?

Митрофановна подслеповато глянула на книжицу, которую совала ей в лицо полногубая девица, и кивнула настороженно:

— Ну, идэмо, побалакаем!

А потом журналисты ходили за бабкой по дому, расспрашивали про жизнь, про долю. Перевели разговор на Путина, на Россию. Митрофановна, смотревшая телевизор, стала рассказывать, как возмущена агрессией.

— Ну а россияне, как думаете, почему на нас напали? — заглядывала в лицо бабке украинская журналистка.

И говорила-говорила про нищету русских. В итоге и бабка уже в эту нищету поверила. Заливалась соловьём, глядя в камеру:

— Та йим не верится, шо у нас асфальт, шо у нас свет кругом. Вот мой племянник — вин ездив там заробляв. Вин деньги у России заробляв. И каже: там у сёлах ни свиту, ни дорог нэма! У хатах нэма ни черта, голы и босы! А у нас как побачилы, шо и унитазы е, и нутелла — грябуть усё и тянуть!

Между разговорами на камеру Митрофановна всё пыталась узнать у журналистов, будет ли повышение пенсии:

— Унученька, — заглядывала скрюченная жизнью женщина в лицо журналистке, — а коли ж пенсию поднимуть? Ну нэ хватае за дом платить! Коли б не доча, яка за границею робле…

— Поднимут, бабуся, поднимут! Вот победят москалей и поднимут!

Когда журналисты уехали, Митрофановна долго смотрела им вслед, а после пошла варить яйца на завтрак. А через пару недель из города приехал внук, привёз ей сала, батон белого, пахнущего хлеба и сказал, что бабку по телевизору показали:

— Молодец, бабусь! Правильно про москалей рассказала!

В этот раз внук даже посидел с ней немного, но после вновь умчал.

Митрофановна окрылённая вышла на улицу и встретила соседку — Степановну. Та жила с мужиком на две пенсии, потому выживать им было чуть полегче. Да и трое детей, давно уехавших за границу, время от времени им копеечку пересылали. Потому Митрофановна всегда смотрела на соседку снизу вверх. Но теперь осознание значимости, того, что её, а не Степановну показали по телевизору, просто распирало женщину изнутри. Она сказала нарочито спокойно:

— А чи бачила ты мэне по телевизору?

Соседка глянула на Митрофановну и ответила:

— Бачила.

— И як я рассказала? — внутренне замирая от предвкушения похвалы, спросила Митрофановна.

— Як? — переспросила соседка и ляпнула так, что у Митрофановны ноги подкосились: — Да як собака сбрехала!

— Это отчего же? — поджала в обиде губы бабка, а соседка заговорила зло:

— Який племянник тебе рассказывал, шо в России нэма ничого? Шо ты брешешь? И где русские побачили унитазы и нутеллу? У тебя, что ли, дура старая? Ты в дырку всю жизнь гадила, и туда же и закопает тебя внучок!

Степановна даже сплюнула от досады:

— Сдурела на старости лет! Нутеллы они не видели! А ты видела ту нутеллу? Ты хоть бачила, шо це такэ? Унитазов не видели? — Степановна покачала головой: — У тебя даже холодильника нету! Телевизор сломался, так внук, вместо того чтоб починить, в город его упёр, на металлолом! Тебя грабить напали русские, не иначе! Коробами из твоей курушки выносить говно будут!

Соседка развернулась и побрела домой, а Митрофановна смотрела ей вслед, и по морщинистой щеке одиноко текла старческая слеза…