Все человеческие чувства – любовь, дружба, зависть, человеколюбие, милосердие, жажда славы, честность – ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще оставался на наших костях, что еще давал нам возможность есть, двигаться, и дышать, и даже пилить бревна, и насыпать лопатой камень и песок в тачки, и даже возить тачки по нескончаемому деревянному трапу в золотом забое, по узкой деревянной дороге на промывочный прибор, в этом мышечном слое размещалась только злоба – самое долговечное человеческое чувство.

К ночи мы приблизились к Сусуману. Вова планировал ночевать в машине. Спальных мест в кабине было ровно одно. Остановившись в городе, я поймала мобильную связь, и мне пришло уведомление от Николая из Якутска, словно на мне был маячок, указывающий ему мое местоположение. Сообщение было следующим:

«Наташа, привет. Все хорошо? Я нашел контакт из Сусумана. Если будешь там, то смело заходи в гости к моей знакомой. Она меня как-то приютила семь лет назад. Лидия Смирнова».

Дальше следовали улица и номер квартиры. Сообщение вызвало у меня некоторое сомнение. Семь лет – довольно большой срок. Но факт того, что я получила СМС в нужное время в нужном месте, не покидало меня.

– Так, давай сейчас по адресу поедем. Сходи, постучись, я подожду на улице. Если все ок, останешься там на ночь, а если нет, то в кабине вдвоем поместимся. В тесноте, да не в обиде, – сказал Владимир, и через десять минут мы стояли возле пятиэтажки по данному Николаем адресу.

Глубоко вдохнув и выдохнув, я направилась в темный подъезд. Я была благодарна Владимиру за его последние слова. Они поддерживали меня и давали при случае задний ход. Я знала, что эту ночь не проведу на улице, и это успокаивало.

– Здравствуйте. Вы Лидия Смирнова?

– Здравствуйте. Нет.

Меня может обмануть первое впечатление о человеке, но сейчас была четко убеждена, что считаные секунды остаются для спуска вниз в кабину к Владимиру.

– А если бы были Лидией, то я бы просто привет от Коли из Якутска передала. Извините, ошиблась.

– Ага, до свидания.

Я спустилась на первый этаж и поймала добродушную улыбку попутчика.

– Видишь, как хорошо, что я решил остаться. Сейчас бы на лестнице ночевала, как последний бомж.

– Вова, я и так все это колымское путешествие как бомж.

Мы засмеялись и стали строить себе жилище на ночь в маленькой железной кабине машины.

Будильник прозвенел в пять утра. Мы сонно посмотрели друг на друга, и Владимир переставил время на шесть утра. Спать у нас ночью не получилось. Холод проникал в кабину с завидным постоянством. Вова то и дело просыпался от мороза, заводил машину и вновь отключал ее. Я сидела на переднем сиденье, сгорбившись, в своем спальнике, то прислоняя голову к заледеневшему стеклу, то вытягивая ее на приборную панель.

Машины по трассе если и начинали ездить, то делали это часов с восьми-девяти, поэтому я была очень благодарна Вове, когда он передвинул стрелки будильника на час вперед, даже если этот час был предназначен не для сна, то явно уберегал меня от уже зимнего, хоть и сентябрьского холода.

– Ну не зря мы в Оймяконском районе, тут всегда пик холода.

– Полюс холода, м-да уж. Страшно представить, каково здесь реальной зимой.

Мы расстались ровно в 6 утра и 5 минут. Владимир должен был ехать на артель. Мне же предстояло бороться с морозом в одиночестве. Я стояла где-то в 30–40 километрах от Сусумана наедине с гравием, инеем и тусклыми лиственницами.

Я целый час стояла в лосинах на замерзшей трассе. Больше всего мне хотелось съежиться и уснуть возле трассы. Стараясь не думать о времени, я развлекала себя мыслями о самых ярких моментах сплава с Лешей, приятными воспоминаниями из детства, ставила себе плюсики напротив всех дел, которые выполнила за свою жизнь и которыми могу гордиться.

На второй час я натянула поверх лосин дырявые штаны и надела рюкзак, защищая спину от холода. Возле обочины я нашла ветку и начала чертить пройденный маршрут из Санкт-Петербурга до Сусумана, останавливаясь на каждой точке, чтобы еще раз мысленно прожить и вспомнить прекрасные моменты путешествия.

В девять утра я не отчаивалась, но все чаще смотрела на часы в почти севшем телефоне. Я злилась на себя и на машины, которые не едут. На весь мир, который спит сейчас в теплых кроватях. Вытирая слезы, льющиеся по щекам, я корила себя за отсутствие здравомыслия. Мои ноги, околевшие за три часа на холоде, быстро топтались из стороны в сторону. Я была ничем не лучше истеричного ребенка, просящего маму купить ему еще одну игрушку, и моя злость по отношению к себе возрастала все сильнее.

«Ори», – сказала я себе.

Я обернулась вокруг на 360 градусов, присматриваясь, никого ли нет рядом.

«Ори, я тебе сказала. Тут никого нет».

Я издала звук, больше напоминающий вой собаки.

«Ори же! Тебя никто не услышит!»

Я запрокинула голову, вдохнула полной грудью и впервые во взрослой жизни заорала во все горло. Звук моего голоса молниеносно разошелся по округе и через мгновение исчез среди деревьев.

«Мне казалось, что я могу сильнее и громче».

Я набрала в легкие холодный воздух и с остервенением вырвала его наружу, представляя, как он несется через всю огромную территорию Колымы. Как только из меня вышел весь воздух, голова упала вниз, и я разрыдалась. От бессилия и счастья.

Никогда раньше я не позволяла себе так громко кричать, выплескивая наружу всю боль, горечь и злость. Я всегда копила в себе сильные эмоции, не позволяя находить им выход в городе и в окружении других людей. Я могла орать от счастья, чтобы проверить эхо в ущельях, могла петь веселые песни. Но я никогда не кричала, пытаясь избавиться от накопившихся негативных эмоций.

Я улыбнулась себе и похвалила за мужество.

«А теперь танцуй!»

С этим было проще, я всегда танцевала на дороге, даже если меня кто-то видел. Но сейчас это был не просто танец, это был победный танец, при котором я заполняла внутренний опустошенный сосуд уже положительными эмоциями.

Я ВСЕГДА ТАНЦЕВАЛА НА ДОРОГЕ, ДАЖЕ ЕСЛИ МЕНЯ КТО-ТО ВИДЕЛ. НО СЕЙЧАС ЭТО БЫЛ НЕ ПРОСТО ТАНЕЦ, ЭТО БЫЛ ПОБЕДНЫЙ ТАНЕЦ, ПРИ КОТОРОМ Я ЗАПОЛНЯЛА ВНУТРЕННИЙ ОПУСТОШЕННЫЙ СОСУД УЖЕ ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМИ ЭМОЦИЯМИ.

За четыре утренних часа с шести до десяти мимо меня проехали четыре машины. Но остановилась лишь пятая. Это был красный груженый MAN. Водителя звали Юрий, и направлялся он прямо в Магадан. До него оставалось ехать двое суток.

– Ну ты и безбашенная. Еду, смотрю – стоит. Вроде не похожа на старателя с артели. Да еще и вдали от населенных пунктов. Давай, согревайся. Скоро остановку сделаем, пообедаем. У меня рыбный суп с собой и огурцы свои, домашние.

Юрий был крупный и упитанный мужчина средних лет. Его родители познакомились на Колыме. Отец был русским из центральной части страны, а мама – якутянка из столицы Республики Саха.

– Домашние огурцы? Это здесь вообще возможно? – спросила я, параллельно оглядываясь на промерзшую землю.

– У нас и дачи есть, и огороды, ага. Даже кто-то яблони пытается сажать. Но у нас, конечно, теплицы не как у вас. Их отапливать тут нужно, а для этого уголь закупаем сразу грузовиками на год вперед.

Встреча с Юрием была подарком спустя несколько часов эмоциональных качелей. Через этого человека Колыма открывала мне тайны своего прошлого, о котором я знала лишь немного.

– Мы к ночи только приедем в Магадан. Впереди весь день ехать еще, будет тебе экскурсия. Ваш Питер называют музеем под открытым небом, так? Город-сказка, город-мечта, где каждый метр центра – это музейный экспонат. Только вот многие забывают про то, что ходят там на костях, смотря ночами на разводные мосты. Магадан – это колымский Петербург в своем роде и находится, кстати, считай на одной параллели. Магаданская область тоже своего рода музей под открытым небом. Только тут главные экспонаты не архитектурные сооружения, не яички Фаберже. Здесь каждый метр пропитан кровью и потом. Каждый метр земли, этой прекрасной и адски суровой земли, забирал мужиков в свои недра еженедельно, ежедневно, ежечасно…

Он говорил размеренно, особенно подчеркивая каждое слово. Внимательно слушая, я осматривала округу через широкие стекла дальнобойной махины. Величие природы молниеносно отдавало мурашками по коже на фоне его фраз о прошлом земли. Это было то величие, которое убивает.

Мы сделали остановку в поселке Ягодное. Солнце вышло из-за туч, и новый населенный пункт выглядел несколько радостнее, нежели все предыдущие поселки. Проезжая мимо иных, я каждый раз думала, что мы едем по давно заброшенным улицам, пока случайно средь ржавых перевернутых машин и какой-то арматуры не показывался одинокий человек, следующий куда-то по своим делам.

– Какой же здесь контраст между состоянием поселков и этим великолепием природы…

– Согласен. Я живу в Магадане, а вот поселки, правда, оставляют желать лучшего. Зато перед тобой, считай, СССР. Здесь даже дома топят, как в старые забытые, – кочегарки тут, короче.

Само название «Ягодное» очень непривычно было слышать на колымской трассе. Уж больно оно казалось мне милым, чем-то сладким, добрым. Такое название было сложно представить для места, где должны были стоять бараки с заключенными.

Но все сошлось, когда я узнала, что изначально поселок был основан геологами и дорожниками в 1934 году. «Везде, на каждом шагу ягоды и ягоды… Такое изобилие ягод мы встретили впервые», – писал Н. И. Кутузов, один из первых изыскателей трассы.

– Этот поселок в целом хоть и стоит на трассе, где работали заключенные, но был словно на отшибе от всех этих внутренних энкавэдэшных дел. По сравнению с Дебиным, куда мы заглянем через пару десятков километров.

Поселок специализировался на добыче золота и в годы Великой Отечественной был весьма важным пунктом для истории и будущего государства. Сюда в 1943 году приехала делегация из США, чтобы убедиться, сможет ли Советский Союз расплатиться за военные поставки по лендлизу. После посещения этого района американцы убедились, что золота много, и дали добро на поставки техники.

– Только не сильно вдыхай багульник этот! – крикнул мне в спину Юра, когда после перекуса на трассе я решила пробежаться по полю.

– Это еще почему?

– Поговаривают, что если будешь его много вдыхать, то может повести не туда, голова закружится, будешь словно под наркотиками.

– У тебя такое было? – поинтересовалась я, опускаясь к одному багульнику и вдыхая аромат травы.

– Не-а, но такие рассказы здесь популярны. А вообще это то растение, которое помогало геологам находить золото. Кто-то мне там рассказывал, что если много багульника растет, то рядом месторождение золота может быть.

Я оглянулась по сторонам: нас окружали поля багульника.

– Юр, то ли мне тебя обрадовать, то ли разочаровать. Но мы либо нашли золотоносную жилу, либо Колыма вся утопает в золоте.

Он рассмеялся:

– Наверное, ты права по первому пункту, но по второму-то точно.

Следующим пунктом нашей совместной остановки стал поселок Дебин. В отличие от Ягодного история этого населенного пункта не была охвачена советской романтикой. Этот поселок, некогда являвшийся одним из самых важнейших мест на колымской трассе, сейчас выглядел гораздо более удручающим, чем Ягодное. Его население сократилось с 1960-х годов почти с 5000 человек до чуть более 700 жителей.

«СВОБОДА И ВОЛЯ – РАЗНЫЕ ВЕЩИ. Я НИКОГДА НЕ БЫЛ ВОЛЬНЫМ, Я БЫЛ ТОЛЬКО СВОБОДНЫМ ВО ВСЕ ВЗРОСЛЫЕ МОИ ГОДЫ…»

Во времена Большого террора здесь была дислокация одного из стрелковых войск НКВД. И его казармы здесь были самыми большими во всей Колыме. С якутского слово «дебин» переводится как «багровый», «цвет ржавчины». Кажется, это название очень точно характеризует прошлое поселка. С 1946 года здесь находилась центральная больница Управления Северо-восточных исправительно-трудовых лагерей (УСВИТЛ).

Свобода и воля – разные вещи. Я никогда не был вольным, я был только свободным во все взрослые мои годы…

– Читала Варлама Шаламова?

– Кажется, нет… – ответила я, хотя точно знала, что не читала.

– Он написал «Колымские рассказы», очень рекомендую. Хотя местные поговаривают, что кое-что он там и преувеличил, но если хочешь получше узнать изнутри прошлое этих красных страниц истории, то стоит. Варлам лежал здесь в больнице и потом тут же и работал фельдшером.

«Здание было построено на века. Коридоры были залиты цементом; цвет цемента менялся в разных крыльях здания. Батареи центрального отопления, канализационные трубы – это была здесь Колыма будущего. А мебель в клубе была вся резная – отдельные откидные кресла – как у взрослых, где-нибудь в Москве».

Так писал Варлам Шаламов о больнице в Дебине. Сейчас бы мы так сказали про Колыму прошлого.

Мы прошлись по улицам поселка. На одной из них я увидела мужчину в клетчатой рубашке. Он граблями собирал опавшую листву, складывал ее в медный таз, стоящий на земле, а затем отправлял его в самодельную деревянную тачку, стоящую на колесиках от бывшей советской коляски.

– Здравствуйте.

– Здравия. Путешествуете?

– Да. Можно вас сфотографировать?

– Без проблем. Дерзайте.

Колыма становилась ближе. Чем больше узнаешь местность, тем теплее и душевнее она ощущается. Часто она перестает быть дикой благодаря знакомствам с людьми, которые своим сердцем и душой слились с родным краем. Но чем больше я узнавала о прошлом Колымы, тем страшнее мне становилось и тем сильнее мне хотелось слушать и поглощать информацию о былом.

– Тут, Наташ, и контингент разный. Есть потомки дальстроевцев, которые приехали в качестве трудового отряда строить дорогу, потомки заключенных, а могут быть и потомки надзирателей. Ну, или геологов. Кого здесь только нет.

«Лагпункты располагались через каждые 10–15 км. Вдоль всей трассы от сопок к дороге были проложены дощатые дорожки, по которым двигались тысячи тачек: к дороге – груженные песком и гравием, обратно, к сопкам, пустые. Колонны с зэками идут по трассе круглосуточно. Отправляют на вновь открытые прииски. Вдоль дороги несколько деревянных домов лагерной администрации. Дорога здесь строилась в двух направлениях. Картина та же, что и раньше – кишащий муравейник людей с тачками. Работают по 12 часов в светлое время».

Жизнь всегда виделась мне в разных тонах. Я старалась убирать шахматную доску, где существует лишь белое или черное. Как бы мне ни хотелось рисовать ее максимально яркими красами, страницы истории окрашиваются порой черным, да так смачно, что хочется стереть, забыть, ибо ты не в силах видеть черное черным. Психика будет стараться скорее перелистнуть этот темный лист или закрасить поверх белой замазкой, чтобы глаза смотрели на новую чистую поверхность, и кричать: «Нет, это белое, белое, нет здесь черного».

Но я позволила себе оттенки если не черного, то серого. Я расспрашивала Юру как можно больше. Писала названия книг, которые мне стоит прочитать по возвращении, уточняла названия самых жутких лагерных мест, интересовалась режимом дня бывших заключенных. Смотрела на дорогу и визуализировала. Я считала, что таким образом могу хотя бы мыслями почтить память узников Колымы.

– Давай тебя со стлаником сфоткаю, – сказал Юра, и мы затормозили.

– С кем?

– Это кустарник, вот, смотри. После прочтения Шаламова я стал к нему аж по-другому относиться.

Растение напоминало хвойное дерево, только этот кустарник был без ствола, он стелился по земле и был очень мягким на ощупь. Я обняла его и посмотрела в объектив своей же камеры.

– Это символ приближающего тепла. Он первым поднимается с приходом весны. Шаламов писал, что когда они зимой разводили костер, то стланик мог подняться сквозь снег, думая, что пришла весна.

Мы ехали дальше в тишине, каждый погружался в свои мысли. Я не заметила, как мы проехали поворот на озеро Джека Лондона, которое было в списке моих желаний уже как три года. Книги Лондона были прочитаны мной до дыр, а «Время-не-ждет» я брала в свое самое первое одиночное путешествие до Владивостока. Автор, столь романтично и красноречиво повествующий, слой за слоем открывавший природу человеческой натуры, он был так близок моей душе, что, узнав о названии этого озера на Колыме еще несколько лет назад, я мигом распечатала фотографии из интернета и повесила себе на стену в питерской комнате. Я помнила о своей мечте, но дойти до нее я бы сейчас не смогла. Юра сказал, что мост смыло бурной рекой, ни прохода, ни проезда там теперь не было. Озеро не ждало меня в этот сезон, но я пообещала вернуться сюда в будущем.

– Если устанешь, я могу сесть за руль, – полушутя прервала я тишину.

– Да без проблем. Садись.

– Правда, что ли? У тебя там столько передач…

– Всего лишь 16, но я в тебя верю. Запрыгивай на водительское место, а я как раз посплю, устал уже баранку крутить.

До Магадана оставалось 250 километров, из которых 200 я прошла за рулем огромной фуры. К своему удивлению, я быстро сориентировалась в коробке передач. По трассе «Колыма» с преградами в виде ям я могла ехать лишь 40 километров в час, а в отсутствие встречных и попутных машин мне было очень спокойно на душе.

Через минут двадцать, убедившись в моем адекватном медленном вождении на безлюдной трассе, Юра прислонился к окну на пассажирском сиденье, и я услышала размеренный храп.

В течение двух часов Юрий периодически просыпался и спрашивал, все ли нормально. Я отвечала утвердительно, и он вновь засыпал. Спустя еще час Юрий поднялся и ушел спать на спальное место, сказав мне, словно я его постоянный товарищ в рабочих поездках:

– Как устанешь, буди, сменю тебя.

– Договорились.

Я ехала в полной тишине около пяти часов. Навстречу мне несколько раз попадались грузовые машины, которым я по дальнобойной традиции вскидывала рукой в знак приветствия. Они ошарашенно отвечали мне в ответ, и я продолжала крутить руль, осторожно обходя глубокие ямы.

Я словно играла в игру с дорогой, пытаясь как можно ровнее ее пройти, чтобы мой напарник не проснулся от неосторожного управления махиной. Для меня этот участок пути стал некой медитацией. Наслаждаясь тишиной, теплом, вечерним закатом на фоне далеких сопок, я строила внутренний диалог с природой и ее прошлым. Я делала попытки обрамлять в слова весь свой путь от Санкт-Петербурга до Магадана, тем самым разбираясь, что он мне дал, что важного я для себя обрела и как этим опытом смогу поделиться, отдавая и уравновешивая подаренное мне Вселенной.