Период послесталинских преобразований в СССР зачастую воспринимается как позитивное время «откручивания гаек», передышки общества после десятилетий войн, репрессий и депортаций. Однако, как мы уже говорили в предыдущей главе, в это время начался рост появления серийных убийц и насильников, которых можно подвести под определение маньяков. В определенном смысле рост был связан с историей серийного убийцы начала 1960-х Владимира Ионесяна, представлявшегося жертвам сотрудником «Мосгаза». Этот сюжет был антропологически и культурологически масштабирован сначала на уровне «сарафанного радио», а затем кинематографа[35], музыки[36] и даже комиксов[37].

Если с начала 1920-х до конца 1950-х в истории криминалистики таких личностей были единицы, то уже с 1960-х стали фиксироваться десятки случаев, и к концу существования СССР было известно более сотни серийников – во всяком случае, об этом свидетельствуют открытые данные: публикации в научных изданиях, СМИ и других источниках, сохраняющих коллективную память.

Довольно «спокойными» были 1950-е – в это десятилетие известно лишь о двух серийниках, действовавших в хрущевский период. Это убийца-гастролер Сергей Нестерчук, который в 1956 году расправлялся с женщинами в разных уголках СССР (в Украине, на Северном Кавказе, в Поволжье) для ограблений, а также его противоположность – локально промышлявший в Куйбышевской (ныне Самарской) области душегуб-насильник Александр Найденышев.

В 1960-е функционировали уже по меньшей мере 16 серийных убийц: упомянутый Владимир Ионесян, а также Борис Гусаков, Владимир Сулима, Виктор Селихов, Анатолий Сливко, Алексей Кошеленко, Амир Сулиев, Валерий Девятьяров, Василий Филиппенко, Борис Серебряков, Илья Жестков, Владимир Андреев, Анатолий Уткин, Анатолий Мусулев, Завен Алмазян, и Александр Берлизов. Сливко был пойман лишь в 1980-е – именно он наряду с Андреем Чикатило станет впоследствии одним из самых известных и кровавых «потрошителей» советского времени.

Дальше – больше. В 1970-е началась криминальная биография почти 40 серийников, в 1980-е – чуть менее полусотни. В последние два года существования Советского Союза (1990–1991) на свою «охоту» вышли еще около двух десятков человек. Эта

ТЕНДЕНЦИЯ НА УВЕЛИЧЕНИЕ МАНЬЯКОВ ПРОДОЛЖИЛАСЬ УЖЕ В ПОСТСОВЕТСКОЙ РОССИИ 1990-Х, КОГДА ЗА ВОСЕМЬ С ЛИШНИМ ЛЕТ ЗАЯВИЛИ О СЕБЕ ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ 90 С ЛИШНИМ НОВЫХ ПРЕСТУПНИКОВ.

В 1990-е свой криминальный путь начали более 110 серийных убийц, в 2000-е – не менее 220[38]. Забегая вперед, отметим, что лишь в 2010-е эта тенденция, судя по всему, пошла на убыль – по всей видимости, из-за совершенствования технических средств поиска и выявления душегубов.

Однако следует учитывать, что эти цифры основаны на публичных источниках, собранных энтузиастами интернет-проекта «Циклопедия» на основе публикаций в СМИ или архивных исследований, а также дополнены и уточнены авторами этого исследования. Поэтому повторимся: представленные нами данные не претендуют на социологическую точность. Как уже говорилось, на всех этапах СССР, а также в постсоветской России, открытая статистика серийных убийц и сексуальных маньяков не велась и не ведется до сих пор. В отличие от официальных данных о состоянии преступности. Они отчасти могут пролить свет на более глубинные социальные процессы, в тени которых – как ни крути – существует и феномен серийников. Каждый из них формируется индивидуально, но, как уже отмечали некоторые наши эксперты, серийные убийцы вырастают далеко не только в тихих закомплексованных личностях. Их немало порождала и среда «профессионального» криминалитета.

Возвращаясь к историческому контексту и данным о состоянии преступности (и конкретно – убийств и изнасилований), стоит напомнить, что послесталинское время в СССР началось с «бериевской амнистии». Многим она знакома по художественному фильму режиссера Александра Прошкина «Холодное лето пятьдесят третьего». Именно тогда резко скакнула вверх статистика по разным видам регистрируемых в стране преступлений – со 153 199 криминальных проявлений в 1952 году до 347 134 в 1953-м[39]. Но зато, напомним, в это десятилетие было известно всего лишь о двух серийниках, что либо парадокс, либо следствие недостатка информации. Последнее мы считаем более вероятным, учитывая контекст эпохи и характеризующие его показатели другого плана.

С 1956 по 1966 год количество регистрируемых убийств в СССР на 100 тысяч населения было выше, чем в США, которые в последующие годы обгоняли по этому показателю нашу страну, а также Японию, Францию, Великобританию, Германию и Италию[40]. Но тут стоит сделать оговорку, что в СССР и России под данным видом преступления подразумевались не только оконченные убийства, но и покушения на них, в то время как в других странах это разные квалификации. Однако к 1980-м в СССР регистрировалось примерно столько же умышленных убийств в год (около 21 тысячи), как и в США.

По официальной статистике, умышленные убийства с покушениями в СССР с 1956 по 1991 год возросли более чем в 2,6 раза при увеличении всей преступности в 5,6 раза. В расчете на 100 тысяч населения, умышленные убийства увеличились за эти годы в 1,8 раза (с 4,9 в 1956-м до 8,8 в 1991-м). Средний коэффициент умышленных убийств за эти годы составил 6,6 на 100 тысяч населения. Среднегодовые темпы прироста умышленных убийств в СССР за тот же период составили 2,8 % (вся преступность ежегодно росла на 5,03 %, а население – на 1,1 %). Наиболее интенсивно увеличивалось количество умышленных убийств в 1988–1991 годы – на 15,05 % (вся преступность ежегодно прирастала в среднем на 19,95 %, а население – на 0,55 %)[41].

Что касается изнасилований, то по сравнению с 1948 годом зарегистрированных преступлений сексуального характера в СССР к 1960 году стало больше на 165,4 %, к 1970-му – на 198,9 %, к 1980-му – на 290,3 %, а к 1990-му – на 325,5 %, то есть за четыре с небольшим десятилетия их количество выросло более чем в 3,2 раза. А коэффициент преступлений на 100 тысяч населения вырос с 1956 по 1990 год с 3,5 до 7,8[42].

СЕРИЙНЫЕ МАНЬЯКИ 1970–1980-Х СТАЛИ СВОЕГО РОДА НЕИЗБЫВНЫМИ СПУТНИКАМИ ПРОЦЕССОВ КАПИТАЛИСТИЧЕСКОЙ РЕСТАВРАЦИИ С ЕЕ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИМИ КАТАКЛИЗМАМИ И УЧАСТИВШИМИСЯ ТЕХНОГЕННЫМИ КАТАСТРОФАМИ,

апофеозом которых был Чернобыль. В этой связи неудивительно, что и аварии, и серийные убийцы находили свое отражение в позднесоветских искусстве и повседневности, особенно в фильмах, которые можно отнести к произведениям отечественного кинематографа «морального беспокойства»[43].

Тут стоит вспомнить несколько художественных фильмов того и последующего периода, отражающих предраспадный дух времени. В первую очередь стоит вспомнить «Сталкера» Андрея Тарковского (1979) и «Письма мертвого человека» Константина Лопушанского (1986) по мотивам произведений Братьев Стругацких, тонко чувствующих грань техногенного апокалипсиса. А также «Прорыв» Дмитрия Светозарова (1986) о затоплении перегона строящейся линии Ленинградского метро, чернобыльский «Распад» Михаила Беликова (1990) и целый цикл картин Вадима Абдрашитова и Александра Миндадзе: «Остановился поезд» (1982) и «Армавир» (1991) про мир вокруг крушения транспорта, а еще постсоветскую картину «В субботу» (2011), которая продолжает эту же линию и посвящена аварии на Чернобыльской АЭС.

Тема маньяков и их инсталлированность в эпоху позднего, предперестроечного СССР была своеобразно раскрыта Алексеем Балабановым в фильме «Груз-200» (2007). Мастер кинозарисовок исторических периодов крушения империй, Балабанов наложил тему «маньячества» на процессы деградации позднесоветской системы в условиях вторжения в Афганистан, показав в качестве главного антигероя офицера милиции Журова. Феномен маньяков, так или иначе связанных с силовыми ведомствами, достоин отдельного анализа, к которому мы возвратимся позднее. А в контексте интересующего нас исторического пласта стоит обратиться к антропологии.

Наличие серийных убийц «где-то рядом» отражалось и в повседневных страхах советского общества, которые подметили и ученые. В 2020 году в свет вышло исследование антропологов Александры Архиповой[44] и Анны Кирзюк «Опасные советские вещи. Городские легенды и страхи в СССР»[45]. Авторы книги отмечали, как, например, в 1964 году на фоне убийств в Москве, совершенных Владимиром Ионесяном под видом работника «Мосгаза», столицу СССР и другие города охватила паника, потому что преступник нападал на своих жертв «не где-то на рабочих окраинах», а «спокойно проникал днем в частное пространство – квартиры москвичей».

Эту подмеченную антропологами деталь нам на собственной практике подтвердила адвокат Лариса Гусева, которая хорошо помнит историю с Мосгазом. Наша собеседница отметила, что у Ионесяна были свои подражатели.

«Когда я была маленькой, у Мосгаза были подражатели. Я родилась в 1969 году и помню, что все рассказывали про Мосгаза. У людей была информация о том, как Мосгаз совершил убийство, и маньяк видел, что о нем писали в газетах. Банальное желание славы и известности могло тоже толкать на преступление.

ПОДРАЖАТЕЛЬ РЕШАЕТ, ЧТО БЕЗ УБИЙСТВ НИЧЕМ НЕ МОЖЕТ ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ И ВСКОЛЫХНУТЬ ОБЩЕСТВЕННОСТЬ, ПОЭТОМУ ИДЕТ СОВЕРШАТЬ ПРЕСТУПЛЕНИЯ»,

– вспоминает Гусева.

В этой связи нельзя не отметить, что тема криминальных лжегазовиков в 1960-е фигурировала в нескольких уголовных делах. Еще до Владимира Ионесяна в СССР времен хрущевской оттепели орудовали его «коллеги». Так, летом 1961 года по Куйбышеву (ныне Самара) прокатилась волна слухов о том, что неизвестный под видом слесаря-газовика насилует школьниц. Им оказался 31-летний мастер оборонного завода п/я № 32 (ныне – ОАО «Кузнецов») Георгий Кирсанов, на счету которого оказалось несколько эпизодов с изнасилованиями и убийствами девочек-подростков. Он выбирал потенциальную жертву во дворах и, когда она поднималась в квартиру, под видом работника горгаза звонил в дверь и говорил, что в городе происходит профилактический осмотр бытовых приборов. Если в доме никого, кроме выбранной жертвы не было, маньяк под угрозой ножа совершал изнасилования. В отличие от Ионесяна, Кирсанов никого не убил, но получил высшую меру в 1962-м – за год с лишним до Мосгаза.

Через «газовую тему» в 1964 году прошел на тот момент уже отсидевший за изнасилование Алексей Суклетин из Казани – один из самых эксцентричных советских маньяков-людоедов 1980-х. Вместе со своим подельником и собутыльником Георгием Куликовым по прозвищу Кулик они наведались к живущей неподалеку пенсионерке, чтобы поживиться у нее деньгами на «продолжение банкета». Этот эпизод был отражен в литературе:

Алексей Суклетин

«Мария Черткова, одинокая пенсионерка, никогда дверь посторонним не открывала. Но на свой вопрос “Кто?”она услыхала приглушенный и уверенный голос: “Горгаз, с проверкой!” Двое высоких мужиков протопали в кухню, один из них наклонился к плите, а другой, темноволосый и длиннолицый, отойдя к кухонной двери, сказал с усмешкой оторопевшей старушке:

– Давай, бабуля, раскошеливайся, да поживее, а не то пристукнем тебя!

– Да вы что, сыночки!.. Как же это… Ах, Пресвятая Богородица, да нету у меня ничего, и от пенсии ничего не осталось…

– Ну-ну, бабуль, выдумывай… Давай уж по-хорошему! – внушительно вставил Кулик.

– А че с ней цацкаться?! – Суклетин подскочил к старушке и начал заламывать ей руки. – А ты давай сюда тряпку! – крикнул он Кулику.

Связав полуживую от страха жертву, Суклетин воткнул ей кляп, но, подумав, вдруг ударил ее по голове железной статуэткой, что подвернулась под руку. Черткова потеряла сознание, а «газовики» бросились шарить в ящиках стола и комода. Наконец нашли, что искали: тщательно завернутые в тряпицу 80 рублей. Наверное, та самая пенсия, о которой заикнулась старушка. Даже не взглянув на неподвижно лежащую хозяйку квартиры, они поспешно вышли, хлопнув дверью. Дверь, однако, не закрылась, но ни Суклетин, ни Кулик, опьяненные легким успехом, этого не заметили»[46].

В определенной степени на Владимира Ионесяна был похож 15-летний Аркадий Нейланд, вошедший в историю как единственный подросток, расстрелянный в послевоенные годы в СССР. Общее между ними было в том, что они убивали не где-то на улицах и в подворотнях, а целенаправленно стучались к жертвам в квартиры.

Аркадий Нейланд

В начале 1964 года в Ленинграде Аркадий Нейланд совершил двойное убийство и не вошел в нашу картотеку, потому что он не был серийником. Хотя автор книги о советских убийцах «Социализм не порождает преступности…» и исследователь преступности в СССР А. И. Ракитин причисляет этого малолетнего преступника к разряду потенциальных сексуальных маньяков[47]. Нейланд родился в неблагополучной семье, где бытовое насилие было обыденным явлением со стороны отчима. Сам он совершал кражи, избивал случайных прохожих и приставал к девушкам. А 27 января 1964 года подросток зарубил 37-летнюю женщину и ее трехлетнего сына украденным у родителей топором. В эту квартиру он попал не случайно: незадолго до убийства Нейланд со своим приятелем Виталием Кубаревым под видом сборщиков макулатуры ходили по домам и подыскивали состоятельных жильцов, которых можно было обчистить. И как раз в квартире будущих жертв парни обнаружили радиоприемник и телевизор.

На дело Нейланд пошел уже один. В интересующую его квартиру он попал, представившись работником почты. Зарубив хозяйку и ее ребенка, убийца забрал деньги, облигации, пакет с фруктами и фотоаппарат «Зоркий», на который сфотографировал труп женщины в непристойных позах. Затем юный душегуб включил газ на кухне и устроил на полу костер из газет, надеясь, что огонь уничтожит следы злодеяний. Но соседи вызвали пожарных, и взрыва чудом удалось избежать. Самого юного убийцу нашли в Сухуми 30 января 1964 года. Вину Нейленд признал и в деталях рассказал о содеянном, не опасаясь сурового наказания, полагая, что как к несовершеннолетнему к нему не применят высшую меру. Но он ошибся – оттепельный СССР не отличался гуманностью к убийцам, тем более таким «неординарным».

Как подчеркивают Александра Архипова и Анна Кирзюк,

В СССР НЕ ГОВОРИЛИ О МАНЬЯКАХ НА ОФИЦИАЛЬНОМ УРОВНЕ, В ОТЛИЧИЕ ОТ СОВРЕМЕННЫХ СМИ,

а «лекторы-пропагандисты, получая вопросы об этом явлении, в ответ исправно обличали распространителей “провокационных слухов”». По мнению исследовательниц, власти СССР отказывались признавать сам факт существования маньяков, и поэтому, например, поиски Андрея Чикатило «шли так долго».

«Никакой “работы с населением” не велось. Предупреждения детей об опасности оставались на усмотрение родителей, а если учителя о чем-нибудь таком и рассказывали, то это была их личная инициатива. Когда мы, авторы этих строк, интервьюировали женщин, выросших в крупных городах в 1970–1980-е годы, нас поразило количество историй о столкновении в детском возрасте с сексуальными домогательствами самого разного рода, включая эксгибиционистов. Тем не менее никакого публичного обсуждения таких случаев не было (все наши собеседницы говорили, что о таком травматическом опыте никому не рассказывали, а если и рассказывали, то в лучшем случае маме). Соответственно, если нет публичного обсуждения, то нет и системы превентивных мер подобных ситуаций», – отмечают антропологи.

«Поэтому, – говорят Архипова и Кирзюк, – единственным способом бороться с такой опасностью становились городские легенды, в которых столкновение с маньяком красочно описывалось мамой или одноклассницами». Одна из собеседниц антропологов в 1975–1977 годах слышала от своих сверстников восьми-десяти лет «очень страшную историю про маньяка, заманивающего детей конфетами». В другой истории «дяди заманивают детей на крышу и там истыкивают ножиками». В итоге маньяки, которых в назидание своим детям советские люди называли «чужими незнакомыми дядями», довольно быстро заняли почетное место среди тех, кого надо остерегаться.

Среди детей появились свои легенды – например про то, что «нельзя надевать красное, потому что это привлекает маньяков». В некоторых местах ходили истории, что «нельзя ездить в город X с гипюровыми бантиками, потому что там завелся маньяк, который насилует всех, кто носит такие бантики, если поймает».

В годы гласности и перестройки по Москве и Подмосковью пошли ужасающие слухи про маньяка Фишера, и связаны они были с реально существовавшим, но еще не попавшимся правоохранительным органам серийным убийцей и педофилом Сергеем Головкиным, почерк которого отличала особая жестокость. Это в реальности не принадлежавшее Головкину прозвище появилось в 1986 году, когда один из свидетелей – друг школьника, ставшего жертвой маньяка, – на допросе рассказал милиционерам, что видел знакомого перед гибелью с мужчиной, у которого на руке была татуировка с кинжалом, змеей и надписью «Фишер», которой в реальности не существовало. Однако слухи ушли в народ, о чем узнал и сам Головкин, который на время залег на дно, а затем стал представляться жертвам именем, придуманным коллективным бессознательным.

Сергей Головкин

Мы обратились к экспертам в области социальной психологии, криминалистики и истории права, чтобы попытаться понять, как внутренние процессы в послевоенном СССР влияли на появление «злых демонов» и что этому способствовало.

Как отмечает психолог Владимир Плотников,

РОСТ ЧИСЛА СЕРИЙНЫХ УБИЙЦ И НАСИЛЬНИКОВ В ПОСЛЕВОЕННОМ СССР МОЖЕТ БЫТЬ СВЯЗАН С ТЕМ, ЧТО ОБЩЕСТВО СТАЛО «СПОКОЙНЫМ», ЛЮДИ СТАЛИ РАБОТАТЬ И ЖИТЬ В ОДНОМ МЕСТЕ, НАЧАЛСЯ ПРОЦЕСС УРБАНИЗАЦИИ.

К тому же во второй половине 1970-х и в 1980-е начался не только рост практики серийных убийств, но и образование ОПГ с феноменом так называемого «пацанского бандитизма», который несколько противоречил старым советским «воровским нормам». Знаковым явлением стало появление казанского феномена, когда банды подростков стали «делить асфальт» и начали «беспредельничать», игнорируя блатные «понятия»[48].

Это было уже начало гниения советского общества, когда заявленное социальное равенство на деле обернулось новым кастовым расслоением. Рост насилия вообще, а не только серийных убийств, стал следствием разложения СССР «на плесень и на липовый мед» во времена новой консервации при позднем Брежневе в 1970-е годы. В чем мораль этой песни Егора Летова[49]? В том, что все понимали, что на самом деле разговоры о приближении коммунизма – ложь, а в реальности есть каста чиновников, которые руководствуются своими интересами, и есть основная масса людей, которые живут плохо. Рост упоминаний о серийных убийцах в этот период является частью указанного процесса. Но существует либеральная критика, которая говорит, что при жесткой диктатуре тема маньяков якобы была табуирована. Отчасти это может соответствовать действительности, но далеко не на 100 %,

– отмечает Плотников.

Также он считает, что существует версия, по которой в СССР с конца 1970-х существовал всплеск насилия. По другой версии, этот уровень во все периоды был примерно на одинаковом уровне, но в определенное время появились инструменты, с помощью которых его стало можно фиксировать, и так вся эта информация стала доходить до публичного поля. Но, по мнению Плотникова, вторая точка зрения предвзята, потому что она игнорирует специфику разных исторических этапов СССР и становления современной РФ, а также тот факт, что на рубеже 1970–1980-х страну «захлестнула волна очень жесткого разрушительного поведения».

«КОГДА ОБЩЕСТВО ПЕРЕЖИВАЕТ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ КАТАСТРОФИЧЕСКИХ СОБЫТИЙ – ВОЙНЫ, РЕВОЛЮЦИИ, РЕПРЕССИИ И ВООБЩЕ СЛОМ ПРЕЖНИХ СВЯЗЕЙ, – В ЭТИХ УСЛОВИЯХ СЕРИЙНЫМ УБИЙЦАМ ВЕСЬМА СЛОЖНО ПОДДЕРЖИВАТЬ СВОЮ РЕГУЛЯРНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ.

И надо признать, что работа сыскных служб, полиции, медицины и всех специалистов, которые сегодня идентифицируются как human engineering, затруднена в такие периоды. А когда общество “устаканивается”, тогда можно с некими однозначными критериями подходить к происходящим событиям. К тому же позднесоветская эпоха – это время распада всех социальных связей, это время разрушения советского социального проекта, это эпоха, которая в стихах Ильи Кормильцева отображалась как время “негодяев в кабинетах из кожи”[50]. Егор Летов в своих стихах описывает ее как время разложения “на плесень и на липовый мед”. Это была эпоха тотального разрушения, время апокалипсиса, а контркультура того времени очень точно описывает этот этап развития советского общества. И надо признать, что мы до сих пор живем в шлейфе того времени – до сих пор переживаем последствия этого большого крушения», – продолжает Плотников.

Он уверен, что в эпоху позднего СССР, ставшую временем «тотального отчаяния», «сформировалась психология double bind[51] по известному английскому психиатру Грегори Бейтсону, который описывал развитие шизофрении». По мнению британского исследователя, в генезисе психоза очень важную роль играют «двойные послания», когда, например, мать одновременно говорит ребенку, что любит его, и в это же время бьет.

«Думаю, что поздняя советская эпоха была не контрреволюцией как политическим процессом, а антиреволюцией как процессом психосоциальным. Мы имеем дело со становлением нового типа психики. А точнее, с разрушением прежних психических и социальных структур, при которых у людей, видимо, возникает некая тяга к смерти. Эта тяга, наверное, сформировалась именно в тот исторический момент, когда была достигнута, как это модно говорить в социологии, точка бифуркации, и прежний маршрут психосоциального развития внезапно приобрел совсем иные черты», – добавил Плотников.

Адвокат Лариса Гусева полагает, что рост серийных убийц в 1960-е и последующие годы существования СССР мог быть косвенно связан с последствиями Второй мировой войны: «Появилась масса людей с психологическими травмами, которые пережили какие-то стрессы в болезненном состоянии».

В качестве примера она напомнила, что Андрей Чикатило во время войны «пережил в отношении себя насильственные действия сексуального характера»: «Он жил под оккупацией и видел, что творили гитлеровцы, так что стресс и болезненное состояние были неизбежны. А психологической службы, службы поддержки граждан, которые пережили стресс во время военных действий, в СССР не было». Тут стоит напомнить, что существует также неподтвержденная информация о том, что во время оккупации шестилетний Чикатило с другими детьми якобы стал свидетелем расстрела жителей его родного села Яблочное Харьковской области Украины, его увидели каратели и открыли огонь, но Чикатило остался жив и в бессознательном состоянии оказался в яме с трупами, где пробыл несколько часов. Это, по некоторым данным, оказало негативное влияние на психику будущего маньяка.

Андрей Чикатило

По мнению Гусевой, тема серийных убийц в годы перестройки стала в определенном смысле модной после долгих лет молчания. Не стоит забывать, что в конце 1980-х эфиры телевидения и радио активно заполнили доселе запретные темы вроде НЛО, астрологии и другой сомнительный с научной точки зрения контент.

«Это, как мне кажется, следствие отвлечения общества от тех экономических проблем, которые накопились в СССР. Тема маньяков была модой для журналистов, и поэтому про них стали много упоминать, ведь до этого в СССР об этом не говорили так открыто, как стало можно говорить в перестройку. Уровень преступности в 1980-е и 1990-е годы рос только исходя из экономической ситуации в стране и общественной озлобленности. Люди, которые всю жизнь жили в одной стране, верили одним идеалам, шли к одним целям, внезапно оказались в ситуации, когда все это нужно было перечеркнуть и забыть. Озлобленность общества в те времена была вызвана экономическим упадком. В один момент люди поняли, что они всю жизнь работали, но ничего не заработали. В СССР любой школьник знал, что если он хочет учиться в вузе, то он будет в нем учиться – для этого надо хорошо учиться в школе. Но потом людям дали понять, что они зря в это верили. Заметьте, в 1990-е увеличился рост и бытовых убийств», – констатирует Гусева, обращаясь к официальной статистике.

Об этом же говорит и бывший работник органов прокуратуры Георгий Рудницкий. Он отметил, что

НА ФОНЕ РАСПАДА СССР В КОНЦЕ 1980-Х И ОСОБЕННО В НАЧАЛЕ 1990-Х В МАССОВОМ ОБРАЩЕНИИ ПОЯВИЛОСЬ ОГНЕСТРЕЛЬНОЕ ОРУЖИЕ, ПРЕСТУПЛЕНИЯ СТАЛИ СОВЕРШАТЬСЯ БОЛЕЕ ЖЕСТОКО И МАССОВО:

«С одной стороны, появились криминальные группировки, между ними началась борьба за зоны влияния. Но во времена, когда я работал в прокуратуре, при всем том, что это было на слуху и имело общественный резонанс, действия каких-либо группировок в общей статистике тяжких преступлений занимали незначительную долю. Основную массу составляли убийства на бытовой почве, просто о них не говорили. Когда мы с этим работали, нам казалось, что на территории действует много разных банд, а когда подводили годовые итоги, то в реальности это был небольшой процент».

Возвратимся в период хрущевской оттепели. Частный сыщик и ветеран уголовного розыска Вячеслав Демин отмечает, что тогда рост числа серийных маньяков мог быть связан «в первую очередь с разложением и полным упадком системы МВД».

«ИМЕННО ПРИ ХРУЩЕВЕ ПРОИЗОШЛО ПАДЕНИЕ И НРАВСТВЕННОЙ СОСТАВЛЯЮЩЕЙ СОТРУДНИКОВ ВЕДОМСТВА, И ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ.

Система МВД финансировалась по остаточному принципу, и работа министерства вытягивалась только на фронтовиках и личной ответственности работников. Только при главе МВД Николае Щелокове, несмотря на его личные заморочки и ссору с Юрием Андроповым, система экспертизы и научной криминалистики стала выстраиваться и приравнялась к уровню западных стран. Вся научная часть криминалистики и криминология сохранялась спецслужбами, поэтому именно КГБ и их криминалистические отделы могли проводить анализ, который позволял выйти на фигуру того или иного преступника или хотя бы ее как-то детализировать. Поскольку в МВД были проблемы с криминалистикой, то они работали на агентуре и ее каналах информации. Но агентура тоже очень временная – платные агенты содержались только в КГБ, а у МВД вся агентурная сеть при Хрущеве была развалена из-за плохого финансирования. Как правило, считалось, что у каждого опера должно быть минимум 10 агентов, они должны были входить в определенные среды, в основном в уголовные, и передавать информацию», – отметил Демин.

По его словам, истории маньяков стали «вылезать наружу» в конце 1970-х и «люди стали бояться». Все это, как считает Демин, было связано с тем, что «правоохранительные органы были ориентированы не в эту сторону», а также с «политической составляющей»: «В СССР не могло быть маньяков, поэтому многое было под грифом “секретно”, и в каждом районе, где появлялся маньяк, каждый руководитель, даже если он знал, что речь идет о серийном убийце, пока не было подтверждения с другой территории, старался это “прикрыть”. Но когда потом выходили на маньяков, ему говорили: “Почему вы не сообщили?” – “Потому что у меня не было данных”. – “Врешь. Данные были”. Мысль в таких случаях была такая: если он не здесь попадется, то там, и если кто-то из руководителей сообщит наверх о маньяке, то на него “насядут”. Поэтому эпизоды просто искусственно растягивали. Это те условия, которые были созданы правоохранительной системой именно в 1970-е и особенно в 1980-е годы. В силу того, что наверх докладывали об общем состоянии преступности, никто гласно об этом не говорил, но все райкомы знали, что этот уровень преступности должен быть сокращен до общереспубликанского или общесоюзного. Именно тогда появилось понятие “под жопу”, которое сохраняется до сих пор, – это когда заставляли прятать дела, скрывать от регистрации, чтобы сохранять хорошие показатели преступности и раскрываемости. Последняя по негласному правилу должна была составлять 90 %, но такого не бывает нигде ни в одной стране».

По мнению Вячеслава Демина, «не было бы ни Чикатило, ни других, если бы всему этому не придавали политического значения, если бы сразу же начали регистрировать и если бы сотрудники органов из зонального информационного центра (ЗИЦ) стали выполнять свою задачу так, как это положено». Демин объяснил, как работала эта система в позднесоветские годы: «ЗИЦ при поступлении информации о “мокрухе” должен был оценить связь. Допустим, Чикатило совершает преступление в Волгоградской области, потом в Ростовской и в Воронежской. Необходимо было соединить все случаи, чего опера “на земле” сделать не могли, это было возможно только с помощью сводок, для чего и существует ЗИЦ. А ЗИЦ выполнял общую регистрацию тех сводок, которые им давали».

«На любой серии в органах появляются люди, которые не просто анализируют, они понимают, с чем пришлось столкнуться, но их никогда не слушают, потому что впереди стоит либо ведомственная целесообразность, либо личная», – пояснил бывший оперативник.

Специализирующийся на делах о серийных убийствах следователь Евгений Карчевский предположил, что увеличение маньяков в позднесоветском СССР может быть связано не только с теми или иными глубинными социальными процессами в стране, но и с банальным научно-техническим прогрессом.

«Методика каждый год усовершенствуется, потому что люди учатся на своих ошибках и развивают способы поимки и вычисления преступников – будь то серийный маньяк или мелкий воришка. С другой стороны, любой преступник тоже совершенствуется. Некоторые убийцы, имея опыт совершения преступлений и чувствуя безнаказанность, начинали глумиться над жертвами – понимая, что их не могут поймать, что они грамотнее, что им все можно, могли что-то отчленить или надругаться над трупом.

МАНЬЯК КАК ФИГУРА – ЭТО ОХОТНИК. ЕМУ ИНТЕРЕСНО ВЫСЛЕДИТЬ СВОЮ «ДОБЫЧУ» И ПРИ ЭТОМ НЕ ПОПАСТЬСЯ НА КРЮЧОК ТОГО ОХОТНИКА, КОТОРЫЙ ЛОВИТ ЕГО.

И это своего рода догонялки между преступником и сотрудниками правоохранительных органов. Но даже если какой-либо маньяк насмехался над милицией, довольствуясь тем, что ему долго удается оставаться безнаказанным, в итоге-то его все равно ловили. То есть он оказался пойман, потому что не «совершенствовался», в отличие от сотрудников, которые его вычислили», – полагает Карчевский.

Также он не исключает, что пик серийных убийц в СССР «можно отнести к временам застоя, когда людям было скучно и в них стала проявляться маниакальная озабоченность». Но причин, по словам следователя, может быть много.

Резюмируя сказанное экспертами, можно с осторожностью прийти к выводу, что увеличение серийных маньяков в 1970-е и 1980-е стало одним из подводных камней, свидетельствующих о сдвигах в обществе. Серийники и все, что связано с ними, стали спутниками советского «Титаника», идущего к своему историческому айсбергу. Все это фиксировали сначала массовое сознание на уровне городских легенд, а затем и разрешенная культура «морального беспокойства». Но по сравнению с последующим историческим этапом все это было лишь предысторией.