Цзы-чжан сказал: «Если ученый при виде опасности жертвует жизнию, при виде корысти думает о справедливости, при жертвоприношении думает о благоговении и при похоронах – как бы проявить свою скорбь, – то этого довольно».
Цзы-чжан сказал: «Безразлично существование таких людей, которые хранят только приобретенные добродетели, не заботясь о расширении их, верят в Учение, но не отличаются непоколебимостью».
Ученики Цзы-ся спросили у Цзы-чжана относительно сношений с людьми. Цзы-чжан сказал: «А как говорил об этом Цзы-ся?» Ученики отвечали, что он говорил (так): «С годными людьми водитесь, а негодных отталкивайте». Цзы-чжан сказал: «Это отличается от того, что слышал я. Благородный муж уважает людей, выдающихся своими талантами и нравственными достоинствами, и снисходительно относится ко всем остальным (к толпе); он хвалит добрых и сострадает к немощным. Допустим, что я обладаю великими талантами и достоинствами, в таком случае, чего я не снесу от других? А если я недостойный человек, то люди отвергнут меня. (Но) каким же образом отвергать (остальных)?»
Цзы-ся сказал: «Всякое малое знание, конечно, заключает в себе что-нибудь заслуживающее внимания; но едва ли оно будет пригодно для отдаленных целей (государственных). Поэтому благородный муж и не занимается ими».
Цзы-ся сказал: «О том, кто ежедневно узнает, чего он не знал, и ежемесячно вспоминает то, чему научился, можно сказать, что он любит учиться».
Цзы-ся сказал: «В многоучении и непреклонной воде, неотступном вопрошании и тщательном размышлении есть также и гуманность».
Цзы-ся сказал: «Ремесленники, чтобы изучить в совершенстве свое дело, помещаются в казенных мастерских; благородный муж учится, чтобы достигнуть высшего понимания своих принципов».
Цзы-ся сказал: «Ничтожный (подлый) человек непременно прикрывает свои ошибки».
Цзы-ся сказал: «Благородный муж является в трех видах: когда посмотришь на него издали, он возмутителен; приблизишься к нему, он ласков; послушаешь его речи, он строг».
Цзы-ся сказал: «государь может утруждать свой народ после того, как приобретет его доверие, а в противном случае он будет считать (служение) за тиранию. Точно так же и государя можно увещевать после того, как он стал верить тебе, в противном случае он примет это за злословие».
Цзы-ся сказал: «Если великие обязанности не нарушаются, то в малых возможны отступления».
Цзы-ю сказал: «Ученики Цзы-ся в подметании пола, в ответах и движениях (манерах) годятся, но ведь это – последнее дело! Что же касается существенного, то этого у них нет (т. е. познаний нравственно-философских). Как же тут быть?» Услыхав это, Цзы-ся сказал: «Эх, Янь-ю ошибается! Благородный муж в системе обучения не признает чего-либо за главное и (потому) преподает его и не признает чего-либо за второстепенное, и потому ленится преподавать его. Подобно растениям он (только) сортирует (своих учеников по степени и развития). В преподавании благородный муж разве может прибегать к обману? Ведь только для святого мужа возможно достижение полного высшего Знания (без постепенного накопления его)».
Цзы-ся сказал: «Если от службы остается досуг, то употребляй его на учение, а если от учения остается досуг, то употребляй его на службу».
Цзы-ю сказал: «Траур должен ограничиваться только доведением скорби до высшей степени».
Цзы-ю сказал: «Мой друг Чжан делает вещи трудноисполнимые, но ему не достает гуманности».
Цзэн-цзы сказал: «Величественный человек Чжан, но с ним трудно вместе упражняться в гуманности».
Цзэн-цзы сказал: «Я слышал от Учителя, что люди, которые не проявили самих себя (т. е. своей истинной природы) во всей полноте, непременно проявят себя в случае смерти родителей».
Цзэн-цзы сказал: «Я слышал от Учителя о сыновней непочтительности Мэн Чжуан-цзы, все другие проявления которой достижимы, но что он не переменил ни слуг отца, ни его образа управления, – вот это трудно достижимо».
Мэн-ши сделал Ян-фу уголовным чиновником, и тот обратился за советом к Цзэн-цзы, который сказал ему следующее: «Правительство утратило истинный путь, народ давно отшатнулся от него. Если ты констатируешь факт преступления, то пожалей (преступника), а не восхищайся своим умом».
Цзы-гун сказал: «Беззакония Чжоу не были уж такими ужасными (как о них рассказывают). Поэтому-то благородный муж не желает ставить себя в грязное положение и делать беззакония, чтобы ему не приписали все пороки мира (т. е., что на Чжоу, как на беззаконника, взвалили все пороки)».
Цзы-гун сказал: «Ошибки благородного мужа подобны солнечному и лунному затмениям. Люди видят все его ошибки, а когда он исправит их, они взирают на него с уважением».
вэйский (вельможа) Гун Сунь-чао спросил у Цзы-гуна: «Где научился Чжун-ни (Конфуций)?» Цзы-гун сказал: «Учение Вэнь-вана и У-вана не погибло, а находится между людьми. Люди мудрые запомнили из него более важное (главные основания), а люди немудрые (не одаренные высокими талантами и нравственными достоинствами) – менее важное (т. е. подробности). Таким образом, учение Вэнь-вана и У-вана царило повсюду. Где не мог учиться Философ? И к чему же было ему иметь постоянного учителя?»
Шу-сунь У-шу, обратившись к вельможам при дворе, сказал: «Цзы-гун даровитее и умнее Чжун-и». Цзы-фу и Цзинь-бо на это сказали: «Возьмем для примера дворцовую стену; моя стена доходит до плеч и через нее можно видеть, что есть хорошего в комнатах (т. е. стена низкая и комнаты плохие); стена же Философа – в несколько саженей, и если не отыскать надлежащих ворот и не войти в них, то не увидишь красот храмов предков и богатства чинов империи; но отыскавших эти ворота, кажется, немного. Не таково ли должно бы быть и замечание твоего начальника?»
Шу-сунь У-шу стал злословить Чжун-ни. Цзы-гун сказал: «Не надобно делать этого. Чжун-ни нельзя злословить, ибо таланты и достоинства других людей – это холмики, чрез которые можно перешагнуть, а Чжун-ни – это Солнце и Луна недосягаемые (непереходимые), так что, хотя бы кто и захотел отрешиться от них, то какой вред он причинил бы им? Он только весьма показал бы (обнаружил) незнание своих сил».
Чэн-цзы Цинь, обратившись к Цзы-гуну, сказал: «Ты только из почтения говоришь так. Возможно ли, чтобы Чжун-ни был достойнее тебя?» Цзы-гун сказал: «Благородного мужа за одно слово считают умным и за одно слово считают невежей; поэтому в словах нельзя не быть осторожным. Философ недосягаем подобно Небу, на которое нельзя подняться по ступенькам. Если бы Философ получил в управление княжество, то на нем оправдалось бы следующее изречение: “Кого он поставил бы на ноги, тот стоял бы; кого он повел бы, тот последовал бы за ним; кого приласкал бы, тот покорился бы ему; кого поощрил бы, те жили бы в согласии и мире”. При жизни он был бы славен; его смерть была бы оплакиваема. Каким же образом возможно сравняться с ним?»