Конфуций редко говорил о выгоде, судьбе и человеколюбии.
Человек из деревни Да-сянь сказал: «Как велик Конфуций! Обладая обширною ученостью, он, однако, ни в чем не составил себе имени». Услыхав об этом, Конфуций, обратясь к своим ученикам, сказал: «Чем бы мне заняться: стрельбою или кучерством?»
Конфуций сказал: «(Носить) пеньковую шапку – это (предписывают древние) церемонии, но ныне (все носят) шелковую; выгодно, (так как холщевую было трудно шить), и я последую за всеми. Кланяться внизу (пред крыльцом дворца государя) это (предписывают древние) церемонии; ныне же кланяются наверху (т. е. на крыльце); это роскошь (т. е. излишество или унижение царского достоинства), и я последую (древнему примеру) кланяться внизу, хотя и противоречу всем (всеобщему принятию)».
Философ был свободен от следующих четырех предметов: предвзятого взгляда, уверенности, упрямства и эгоизма.
Конфуций, которому угрожали жители местечка Куань, сказал (ученикам): «Со смертью Вэнь-вана разве просвещение не находится здесь (во мне)? Если бы Небо хотело погубить это просвещение, то я не имел бы участия в нем. Следовательно, оно не хочет погубить его; в таком случае, что же могут сделать мне куанцы?»
Один президент палаты чинов спросил у Цзы-гуна: «Ведь Философ – мудрец? Как много у него талантов!» Цзы-гун сказал: «Верно, Небо щедро одарило его, приблизив к святости, и еще даровало ему много талантов». Конфуций, услышав об этом, сказал: «Президент палаты чинов знает ли меня? В молодости я находился в низком положении и потому знал много вульгарных (низких) профессий. Благородному мужу много ли нужно знать? Немного».
Лао сказал: «Конфуций говорил о себе: “Меня не испытывали (для государственной деятельности), потому я занимался свободными художествами”».
Конфуций сказал: «Есть ли у меня знание? Нет, я не имею его. Но если простой человек спрашивает меня о чем-нибудь, то, как бы ни был пуст вопрос, я беру его с двух противоположных сторон и объясняю человеку во всей его полноте».
Конфуций сказал: «(Предзнаменующая счастье) – птица феникс, (являвшаяся во времена Шуня и Вэнь-вана), не приходит, из реки не выходит карта (перемен в “И-цзин”, вынесенная гиппопотамом), и я прекращаю (т. е. отказываясь от всякой надежды жить в столь счастливые времена)!»
Конфуций, при виде одетого в траурное или парадное платье, а также слепого, если сидел, непременно поднимался, а когда проходил мимо них, то проходил быстро.
Янь-юань с глубоким вздохом сказал: «Чем более взираешь на него (учение Конфуция), тем оно кажется еще выше; чем более стараешься проникнуть в него, тем оно становится еще непроницаемее; смотришь – оно впереди, как вдруг – уже позади (неуловимо). Но Философ – человек систематичный; он умеет завлечь человека, обогащает его всевозможными познаниями и сдерживает его правилами церемоний. Хотел я оставить (учение Конфуция) и не мог; и когда истощил все свои способности, оно как будто бы встало (предо мною), выдаваясь; хотя бы я хотел последовать за ним (овладеть), но у меня нет для этого средства (пути)».
Однажды Конфуций тяжело заболел. Тогда Цзы-лу прислал к нему своего ученика, чтобы тот состоял при Конфуции в качестве домашнего чиновника (на что имели право высшие чины, удалившиеся со службы). Но Конфуцию стало лучше, и он сказал: «Цзы-лу, давно уже твое поведение фальшиво. Не имея права на чиновника и обладая таковым, кого я обману? Разве Небо? Кроме того, не лучше ли мне умереть на руках моих учеников (детей), чем на руках чиновников? Вдобавок допустим, что я не удостоюсь пышных похорон, но не бросят же меня на дороге, когда умру?!»
Цзы-гун сказал: «Если вот тут прекрасная яшма – спрятать ли нам ее в ящик или же постараться продать ее за хорошую цену?» «Продать, продать, – сказал Конфуций, – я ожидаю покупателя».
Конфуций хотел удалиться к восточным варварам. На это кто-то заметил: «Ведь они грубы! Как же можно?» Конфуций отвечал: «Там, где живет благородный муж, нет места грубости (потому что он сам несет просвещение и преобразует нравы там, где поселяется)».
Конфуций сказал: «После моего возвращения из Вэй музыка исправилась и оды и восхваления (из “Ши-цзин”) обрели должное место».
Конфуций сказал: «Во внешней жизни служить князьям и вельможам, во внутренней – отцу и братьям, не сметь не усердствовать в делах похоронных и не пьянеть от вина, – что есть во мне из всего этого?»
Конфуций, находясь на реке, сказал: «Всё проходящее подобно этому течению, не останавливающемуся ни днем, ни ночью».
Конфуций сказал: «Я не видел, чтобы люди любили добро так же, как красоту».
Конфуций сказал: «Например, я делаю горку, и для окончания ее не достает одной плетушки земли, – останавливаюсь, – эта остановка моя; возьмем опять для примера уравнивание земли; хотя бы вывалена была одна плетушка и я подвинулся в работе на эту плетушку – ведь это я сам подвинулся».
Конфуций сказал: «Всегда внимательный к тому, что я говорил, – это был Янь-хуэй».
Конфуций сказал о Янь-юане: «Жаль мне его. Я видел его двигающимся вперед, но не видел, чтобы он останавливался».
Конфуций сказал: «Бывают колосья (всходы), которые не цветут, а бывают и такие, которые цветут, но не наливаются».
Конфуций сказал: «На молодежь следует смотреть с уважением. Почем знать, что будущее поколение не будет равняться с настоящим? Но тот, кто в 40–50 лет все еще не приобрел известности, уже не заслуживает уважения».
Конфуций сказал: «Можно ли не следовать резонным советам? Да, но (в этом случае) важно исправление. Можно ли не быть довольным ласковыми внушениями? Да, но важно, чтобы они понимались. Но если человек доволен внушениями, однако не вникает в их смысл, принимает советы, но не исправляется, – с таким я не могу ничего поделать».
Конфуций сказал: «Почитай за главное преданность и искренность, не дружись с неподобными себе; ошибся кто следуя, не бойся исправиться».
Конфуций сказал: «У многочисленной армии можно отнять главнокомандующего, а у обыкновенного человека нельзя отнять его воли».
Конфуций сказал: «Облаченный в старый посконный кафтан и не стыдящийся стоять с одетым в лисью шубу – это Ю (Цзы-лу). В “Ши-цзине” (сказано): “Тот, кто независтлив и неалчен, к чему ему делать зло?”» Цзы-лу всю жизнь повторял этот стих. Конфуций сказал ему: «Одного этого правила (т. е. отсутствия зависти и алчности) недостаточно для достижения добра».
Конфуций сказал: «Только с наступлением холодного времени года мы узнаем, что сосна и кипарис опадают последними».
Конфуций сказал: «Умный не заблуждается, гуманист не печалится и мужественный не боится».
Конфуций сказал: «Человек, с которым можно вместе учиться, еще не есть человек, с которым мож-но утвердиться в добродетели; человек, с которым можно вместе идти по пути добродетели, еще не есть человек, с которым можно утвердиться в добродетели; человек, с которым можно утвердиться в добродетели, еще не есть человек, с которым можно взвешивать должное (т. е. принимать решение, сообразное с обстоятельствами и требованиями времени в чрезвычайных, исключительных случаях, во время смут и переворотов, когда только выдающиеся таланты в состоянии принять правильное решение)».
«Колышатся и перевертываются цветы груши… Разве я не думаю о тебе? Думаю, да дом далеко».
Конфуций сказал: «Не думаешь, а то что за даль!»