Кун-цзы отозвался (так) о (вельможе царства Лу) фамилии Цзи: «Если можно стерпеть, (что он позволил себе, чтобы) восемь рядов (танцоров) танцевали в его дворце, (что прилично только государю), то чего после этого (ему) нельзя себе позволить?!»
Три фамилии убирали жертвенные сосуды при звуках песни «Юн» (привилегия императора). Философ сказал: «(При царских жертвах) соприсутствуют князья, сам император дышит величием. Какой же смысл употреблять эту песнь в храме трех фамилий?»
Философ сказал: «Если человек негуманен, то что толку в церемониях? Если человек негуманен, то что толку в музыке?»
Линь-фан (луский уроженец) спросил о сущности (основе) церемоний. Философ сказал: «Как велик этот вопрос? В соблюдении церемоний лучше быть скромным, а в исполнении траурных церемоний лучше проявлять скорбь, чем благолепие».
Философ сказал: «У восточных и северных варваров (есть) правители, не то что в Китае, где их нет».
Перед отправлением вельможи Цзи на гору Тай шань для принесения жертвы Философ, обратившись к Жань-ю, сказал: «Не можешь ли ты переубедить его?» Тот ответил: «Не могу». Тогда Философ сказал: «Увы! Ужели дух горы Тай шань хуже Линь-фана?»
Философ сказал: «Благородный муж ни в чем не состязается, а если уж необходимо, то разве в стрельбе; (но и в этом случае) он поднимается в зал, приветствуя своих соперников и уступая им, а спустившись – пьет чару вина. И в этом состязании он остается благородным мужем».
Цзы-ся спросил: «Что значит стих “Ши-цзина”: “Прелестна ее лукавая улыбка, выразительны ее прекрасные очи, словно разрисованные по грунту?”» Философ сказал: «Разрисовка производится после грунтовки». «В таком случае и церемонии отходят на задний план», – сказал (Цзы-ся). Философ сказал: «Понимающий меня – это Шан (Цзы-ся), с которым только и можно говорить о “Ши-цзине”».
Философ сказал: «О Сяских церемониях (правилах жизни) я мог бы говорить, но дело в том, что удел Ци не дает для этого достаточных данных; мог бы я говорить и об Иньских церемониях, но Сунский удел не дает для этого достаточных данных, по недостатку записей и творений мудрых людей; если бы их было достаточно, то я мог бы ссылаться на них».
Философ сказал: «При великих жертвоприношениях царственному предку и праотцам его, после того, как совершено возлияние (ароматного вина), у меня уже нет охоты продолжать смотреть их».
Некто спросил о значении великого жертвоприношения предку и праотцам его. Философ ответил: «Я не знаю, но кто знал бы его значение, для того управление Вселенной было бы так же легко, как показать это», – и при этом он указал на ладонь.
Приноси жертву предкам так (с таким благоговением), как будто бы они сами присутствуют здесь. Приноси жертву духам, как будто бы духи присутствуют при этом.
Философ сказал: «Если я не участвую лично в жертвах, то это как будто я не приносил их вовсе».
(Когда Конфуций прибыл в удел Вэй, то тамошний сильный вельможа) Ван Сунь-цзя, (желая намекнуть ему, что он скорее должен заискивать у него, чем у самого князя) спросил: «Что значит (поговорка, образовавшаяся из древнего стиха): “Вместо того, чтобы льстить юго-западному углу (который хотя и пользуется большим почетом, но на деле имеет меньше значения, чем очаг), лучше льстить очагу”. (Не молись божку, помолись горшку!)» Конфуций сказал: «Не так! Преступив (законы) Неба (лестью не только очагу, но даже и юго-западному углу), станет не у чего молиться (т. е. не помогут ни угол, ни очаг)!»
Философ сказал: «Династия Чжоу почерпнула для себя образцы из двух династий, и поэтому так прекрасны ее правила (внешний этикет). Я намерен следовать им».
Философ, войдя в храм предков, спрашивал о каждой вещи. Тогда некто сказал: «Кто говорит, что сын Цзоуского человека (т. е. Шу Лян-хэ – отец Конфуция) знает церемонии? Вступил в храм и расспрашивает о каждой вещи!» Услышав это, Конфуций сказал: «Это-то и есть правило вежливости».
Философ сказал: «При стрельбе из лука суть дела не в том, чтобы попасть в центр мишени, а чтобы вообще попасть в мишень, потому что силы не у всех одинаковы. Это древнее правило состязания».
Цзы-гун хотел отменить принесение в жертву живого барана при объявлении в храме предков о наступлении первых чисел каждого месяца. На это Философ заметил: «Цы (Цзы-гуну) жаль барана, а мне жаль церемоний».
Философ сказал: «Служение государю с соблюдением всех правил люди признают за лесть».
Князь Дин-гун спросил: «Как государь должен обходиться с чиновниками, и как последние должны служить государю?» Философ ответил: «государь должен обходиться с чиновниками вежливо, а чиновники должны служить ему с преданностью».
Философ сказал: «Песнь “Гуань-цзюй” выражает веселье без излишества и печаль, не переходящую в сокрушение».
Ай-гун спросил Цзай-во относительно жертвенника духу – покровителю Земли. Цзай-во отвечал: «Сяские государи обсаживали жертвенники соснами, иньские – кипарисами, а чжоуские – каштанами, чтобы заставить народ трепетать». Услышав об этом, Философ сказал: «Когда дело сделано, нечего говорить о нем, делу дан ход, нечего соваться с увещаниями и за прошлое нечего винить».
Конфуций сказал: «Гуань-чжун – малоспособный (узкая натура) человек!»
Некто сказал: «Правда ли, что Гуань-чжун экономен?» На это последовал ответ: «У него был бельведер с тремя входами и разные должности не соединялись в одном лице; как же его можно назвать экономным?» «В таком случае он, может быть, знает церемонии?» На это Конфуций ответил: «У владетельного князя поставлен перед воротами щит, и Гуань-чжун также поставил у себя перед воротами щит; у владетельного князя есть подставка (буфет) для опрокидывания чарок при дружеском свидании двух государей, Гуань-чжун также устроил такую же подставку. Если он знает церемонии, то кто же тогда их не знает?»
Философ, объясняя музыку главному лускому капельмейстеру, сказал: «Музыку, ее можно знать: сначала настраивают инструменты, затем звуки должны быть гармоничны, отчетливы и литься непрерывно до окончания пьесы».
Пограничный чиновник города И просил дозволения представиться Конфуцию, говоря: «Всякий раз, как благородный муж жаловал сюда, я никогда не лишался возможности видеть его». Ученики Конфуция ввели чиновника. По удалении его Конфуций сказал: «Дети мои, чего вы беспокоитесь, что я потерял место? Империя давно уже находится в беспорядке, и Небо хочет, чтобы ваш учитель был колоколом с деревянным языком (провозвестником истины)».
Философ отозвался о музыке Шао (Шуня), что она вполне прекрасна и вполне нравственна, а о музыке У-вана, что она вполне прекрасна, но не вполне нравственна.
Философ сказал: «Когда правитель не великодушен, в исполнении церемоний невнимателен и во время траура не выражает скорби, то где же у меня критерий для суждения (о его деятельности)?»