В те далекие времена, когда столица Японии была еще в Наре [104], жил-был себе знатный царедворец, удайдзин [105], Фудзивара по фамилии, а именем Тоионари. Его супруга, Мурасаки, была добрая и хорошая госпожа. Все бы хорошо, да не благословила их судьба детьми, и супруги постоянно тосковали об этом. Потолковав однажды между собой, собрались они и, совершив в посте и молитве поклонение богине Каннон [106] в Хасе [107], вознесли ей горячие моления свои о ниспослании им ребенка. От души была молитва их, и вняла ей богиня. И зачала Мурасаки, и появилась на свет у нее дочь. Возликовали супруги и нарекли ей имя Хасехиме [108], ибо богиней Каннон в Хасе ниспослана она была им, и стали растить ее, оберегая, как бабочку, холя, как цветок. Эта-то самая Хасехиме пожалована была впоследствии в награду за свой дар слагать песни званием цюдзио [109] и стала с тех пор известна под именем Цюдзиохиме. А если рассказать по порядку, так было это так.

Вскоре после рождения дочери Мурасаки занемогла, и чем дальше, тем хуже да хуже становилось ей. И лечили ее, и ухаживали за ней. Выбивался из сил врач, меняли лекарство на лекарство, а все не помогало. Не в руках людских земная жизнь эта, и, как солнце вечерней порою, закатилась она, закатилась навсегда для Мурасаки.

В то время Хасехиме едва-едва исполнилось три года, и не успел ребенок еще отличать, где восток, где запад. Призвала ее перед смертью своей мать, привлекла к изголовью и, гладя любовно головку, заговорила, внушая ей:

– Хасехиме, дочь моя! Не поправиться мне, не подняться уже больше. Передо мною смерть моя. Но хоть и умру я, хоть не будет меня на свете этом, будь кроткой, послушною, доброй – такою расти! Не серди нянек и мамок твоих, не затрудняй, не обременяй тех, кто ходит за тобою, кто подле тебя. А еще… Если введет вместо меня отец в дом другую мать для тебя, считай ее, эту другую, как за родную мать твою, и люби, и почитай ее не меньше, чем отца твоего. А когда вырастешь, когда станешь большой, с почтительностью и искренностью служи старшим тебя, жалость и милосердие проявляй к тем, кто ниже тебя. И так держи себя, так поступай всегда, чтобы не пала на тебя ненависть и злоба людская. И будешь тогда ты примером и образцом прекрасной, совершенной женщины.

Безмолвно, не шевелясь, чинно сложив на коленях руки, внимала словам матери Хасехиме, крепко запечатлелось все в душе малого ребенка. И навсегда врезались в сердце Хасехиме предсмертные слова матери. А время шло. И росла да росла Хасехиме и стала девушкой, сердечной, приветливой, умной, хорошею девушкой выросла она.

За это время отец ее, Тоинари, во второй раз ввел супругу в дом свой. Теруио называлась она. Злого и дурного характера была новая госпожа, как есть полная противоположность Хасехиме. Но по отношению к Хасехиме приходилась она заместо матери, и девушка отнеслась к ней со всей сердечностью, выказывая ей величайшую почтительность и любовь, как завещала ей Мурасаки. Несмотря на это, Теруио, потому ли, что это был не ее собственный ребенок, видела в ней как бы помеху себе и решительно ни чуточки не проявляла нежности и ласки к ней.

Случилось однажды Хасехиме и Теруио быть во дворце микадо. В это время как раз во дворце был пир по случаю смотрения цветов, и для услаждения микадо двое должны были играть на инструментах перед повешенной циновкой, закрывавшей от взоров божественный лик. Хасехиме пришла очередь играть на кото, а Теруио – на сио [110]. Хасехиме от природы была способна и понятлива и, выучившись раз чему-нибудь, уже не забывала этого. Она отлично сыграла свою партию на кото и удостоилась получить разные дары в награду за свою игру. Теруио же никакими талантами и способностями не обладала. Она не умела играть как следует на сио и не знала, как ей быть тут. Кончилось тем, что вместо нее сыграл ее партию кто-то другой. Ну конечно, она была в очень неловком положении. Она взрослая женщина и должна была уступить пальму первенства Хасехиме, еще совсем ребенку. От стыда она не знала просто, куда и деваться.

Не задумываясь вовсе над тем, что сама же виновата во всем этом, она считала, что все зло в одной только Хасехиме, и с этих пор стала по отношению к ней еще злее, еще более возненавидела ее. Вдобавок к этому она до безумия любила своего собственного ребенка, мальчугана Ходзюмару. Она решила, что если бы Хасехиме не было совсем, то отец, Тоионари, вероятно, перенес бы всю свою любовь на Ходзюмару; и вот, чтобы Хасехиме не была помехой этому, она замыслила страшное дело – извести ее, изжить с бела света совсем. Она приказала вхожему к ним в дом врачу приготовить отравленное вино. Налив его во фляжку от обыкновенного вина, она сделала значок на горлышке фляжки и, захватив вино с собой, отправилась к Хасехиме, беззаботно и весело игравшей с Ходзюмару.

– Вот это хорошо! – сказала она. – Вы оба играете так скромно, так благонравно, что в награду за это я угощу вас, пожалуй, вкусным винцом. – И, налив по полной чашечке каждому из своей бутылки, она подала вино. Взяв чашечку и совершенно не подозревая страшного умысла, крывшегося в этом, Хасехиме осушила свою чашечку одновременно с Ходзюмару.

«Отлично! Дело ловко удалось!» – подумала с тайной радостью Теруио, наблюдавшая за этим, и с минуты на минуту стала ожидать действия яда. Но девушка – как ни в чем не бывало. Не заметно ни малейшей перемены в ней.

«Что за штука! Однако тут что-то не так», – подумала Теруио, которой это начало казаться странным. Как вдруг игравший около нее Ходзюмару вскрикнул и начал биться в корчах. Цвет лица у него внезапно изменился, кровь хлынула изо рта.

– Неужели я перепутала фляжки? О, что я наделала! – заволновалась Теруио.

Поднялся переполох. Ребенку оказаны были все пособия, но ничто не помогало.

В конце концов Ходзюмару умер.

Конечно, этот несчастный случай явился не более как заслуженным наказанием за те страшные замыслы, которые питала в душе своей Теруио, но, злая и несправедливая мачеха, она ничуть и не подумала об этом. Она во всем винила лишь Хасехиме, считала ее причиной того, что она сама же, по собственной оплошности умертвила своего ребенка. И пуще прежнего возненавидела она ее.

Хасехиме исполнилось тринадцать лет. Как раз в это время случилось, что тогдашний микадо стал чувствовать себя нездоровым. Начали доискиваться причин болезни – и нашли. Дело заключалось в том, что в то время воды реки Тацугава сильно увеличились, и неистовый шум их отдавался в голове божественного сына неба, причиняя боль.

По всем храмам разосланы были указы начать моления о прекращении шума вод, но никакие моления не могли воздействовать, и шум не смирялся. Тогда все заговорили о том, что Хасехиме, дочь министра Тоионари, несмотря на свой юный еще возраст, стяжала себе славу сложением песен и что если она сложит и продекламирует песню, то шум, может, и прекратится.

Тотчас же воспоследовал императорский указ Хасехиме, чтобы она сложила и прочла песню на берегу реки Тацугава. Дело шло о здравии божественного микадо, и Хасехиме приложила все свои способности.

Вознеся горячие молитвы ками и хотоке [111] и возвысив голос, она продекламировала:

Едва она прочла стихотворение – и чудом умолкли шум и рев вод, и здрав стал совершенно в тот же миг микадо. Дивился он необычайно этому. Тотчас же повелел он призвать Хасехиме и в награду за песнь ее пожаловал ее званием цюдзио. И стали все звать Хасехиме после этого Цюдзиохиме, и дивились ей все до последнего.

Одной душе только не на радость было это. Не радовалась одна только Теруио, мачеха девушки. Собственный ее ребенок умер от яда, отравленный ею же самой, а ее падчерица, Хасехиме, напротив, живет и преуспевает в жизни. Она снискала расположение микадо, она всецело пользуется любовью отца. Тяжело стало мачехе, и зависть, и злоба, и тоска, и ненависть, как огнем, жгли грудь ее. Опять начала она строить злые замыслы и начала клеветать на девушку отцу ее. Но не внимал он наговорам ее. И вот тогда, выждав время, когда Тоионари находился в отлучке из дома, приказала она одному из слуг, по имени Катода, увезти ни в чем не повинную девушку в Хибарияму, в провинции Кии, и там убить ее.

Не смел ослушаться Катода приказа госпожи. Усадив Хасехиме в паланкин, он отправился с ней в горные дебри Хибариямы. Но он хорошо знал, что девушка не виновата ни в чем, что ничего нехорошего нет за ней. И как же было ему убить ее, сколько бы там ни приказывала госпожа его! Опять же, и вернуть ее обратно в отчий дом нечего было и думать.

Жаль было ему бедную девушку. И вот что он надумал. Живо выстроил он в глубине гор хижину и, решив не возвращаться домой и сам, вызвал сюда свою жену, и вдвоем они стали служить девушке, заботясь о ней. Возвратился Тоионари из отлучки, спросил о дочери. Теруио наговорила ему, что Хасехиме убежала из дома и исчезла совсем после какой-то там выкинутой ею нехорошей проделки. Тоионари был поражен, услышав это.

Он рад бы вернуть дочь домой, но не мог дознаться, где она находится. Так дело и осталось. Прошло несколько времени. Однажды Тоионари в сопровождении большой свиты отправился на охоту в Хибарияму. И вот он видит в одной из горных лощин уединенную хижину, а в ней – красивую девушку, склонившуюся в чтении над священными буддийскими свитками.

«Не случайно она тут! Зачем живет, что делает здесь в этих страшных горах такая юная девушка?» – с удивлением подумал он и, быстро подойдя, взглянул на нее. О, неожиданность! Девушка оказалась не кем иным, как его дорогим детищем, его дочерью Хасехиме.

– Ты? Ты, Хасехиме?! – воскликнул он не своим голосом.

Девушка также была поражена:

– О! Это ты, отец? Как же я исстрадалась, как истосковалась по тебе!

Она кинулась к отцу и, припав к нему, навзрыд зарыдала. От радости, от счастья рыдала она. Такая удивительная встреча! Тоионари думал, что он видит это просто во сне. И он стал расспрашивать, каким образом очутилась здесь она, его юная дочь.

Тогда вышел из соседнего помещения Катода.

– Приветствую тебя, господин! – сказал он. – А как она очутилась здесь – так вот изволь выслушать.

И он подробно рассказал все: и о злом нраве Теруио, и о преследовании ею ни в чем не повинной Хасехиме. В ужас пришел Тоионари, прослушав этот рассказ, и возмутилась душа его. Сейчас же прекратил он охоту и вместе с Хасехиме и обоими Катода возвратился в свои палаты. Проведав об их возвращении, Теруио сообразила, что ей придется жутко, и тут же куда-то скрылась, исчезнув навсегда из дома. Свободной грудью вздохнула Хасехиме, когда не стало в доме ее злой мачехи. Теперь зажила она спокойно и всю любовь, всю нежность и преданность свою сосредоточила только на одном отце. Преданные слуги Катода, муж и жена, заботившиеся о девушке, были щедро награждены и стали жить в довольстве и покое.

Ниспосланная богиней Каннон Хасехиме была проникнута глубокой верой в Будду. Впоследствии она выткала из нитей лотоса картину буддийского рая. И лотосовая мандала [112] Цюдзиохиме известна всем и каждому.