Давным-давно тому назад в провинции Синано жил-был один парень, которого звали Моногуса Таро [57]. Моногуса была его кличка, а не фамилия, а прозвали его так, потому что от природы он был необычайно ленив, так ленив, что считал большим трудом для себя передвинуть какую-нибудь вещь с места на место.

Как ни ленив был Таро, а все же он очень мечтал о том, чтобы жить в хорошем доме, который был бы окружен со всех четырех сторон насыпью, чтобы ворота были на три стороны, чтобы кругом был пруд, а на пруду – остров с перекинутым на него гнутым мостом.

И чтобы в саду были разные цветы, разные птицы, чтобы комнаты были хоромами, а потолки в них были затянуты парчой, а столбы разукрашены серебром и золотом. Вот какой дворец нужен был ему. Однако мечтать-то он мечтал, да самого главного, денег, у него не было. И нечего делать, пришлось ему помириться на том, что было. Воткнул он себе подле прохожей дороги в землю четыре бамбучины, а вместо стен повесил рогожку. Лежа на боку с утра до вечера, не торгуя, не работая, ровнешенько-таки ничего не делал.

Однажды кто-то из соседей дал ему пять колобков. Обрадовался Таро и тут же за один присест съел четыре из них, а над пятым призадумался. Ему что-то стало жаль этого колобка.

«Оставить разве его на будущее или съесть? Однако съем… Нет, оставлю лучше. Если съесть, так у меня ничего уж не останется, сберегу-ка я его лучше, пока опять кто-нибудь не даст мне чего-нибудь хорошего», – думал он, валяясь в своем шалаше и поигрывая колобком, который держал в руке. Вдруг колобок как-то выскользнул из его руки и покатился на дорогу.

– Э-эх! Вот беда еще, – сказал Таро, жалобно поглядывая на колобок, но и не подумав по своей лени пойти подобрать его. – Не стоит трудиться, кто-нибудь подберет мне его, – решил он и стал наблюдать из своего шалаша, свистом и шиканьем прогоняя собак и ворон, подбиравшихся к колобку. Так прошло три дня.

Случилось, что на третий день мимо него проезжал возвращавшийся с соколиной охоты правитель этой провинции Саемон-но-дзио, ехавший верхом на лошади в сопровождении многочисленной свиты.

«Вот это кстати, – подумал Моногуса Таро. – Мне-то ведь решительно все равно, кто там едет: дзио или дзито [58], надо поскорее попросить его». И, недолго думая, он закричал из своего шалаша:

– Эй, послушай! Вон там валяется колобок, подыми его и дай сюда.

Никто не обратил внимания на его слова, и все быстро двигались вперед, почти уже проходя его. Тогда Таро закричал громче, чтобы его могли слышать:

– Эй ты! Я так прошу, а ты не думаешь поднять. И не весть ведь что такое, всего только один колобок. Не отвалились бы руки сойти с лошади да и поднять. Так нет, ты стараешься пройти, как будто и не слышишь ничего. Ну и лентяище же! – Таро делал упреки, сваливая с больной головы на здоровую.

Наговори он таких дерзостей кому другому, вряд ли бы это прошло ему даром: он тут же был бы убит; но правитель был человек очень добродушный. Услышав упреки Таро, он остановил лошадь и спросил:

– Не ты ли Моногуса Таро, о котором я давно уже слышал?

– Я самый, – отвечал Таро без малейшего страха.

– Интересный ты малый. Как же ты живешь? Что, собственно, делаешь?

– Я ведь Моногуса Таро, ну, значит, ничего и не делаю. Валяюсь себе с утра до вечера на боку в этом шалаше, да и только.

– Но ведь питаешься же ты чем-нибудь?

– А то как же! Дадут мне что-нибудь, ну и поем в тот день, а если никто ничего не даст, то и так лежу себе; по пяти, по десяти дней даже лежу.

– Жаль мне тебя. Ну, хорошо. Я дам тебе поле, ты его обрабатывай и готовь себе пищу.

– Благодарю за доброту твою. Однако чем обрабатывать поле, да еще и готовить пищу, куда как приятнее оставаться так, как сейчас. Извини, но уволь меня от этого, пожалуйста.

– В таком случае ты, может, хочешь заняться какой-нибудь торговлей? Я дам тебе денег.

– Ох! Это тоже большой труд. Нет, пусть уж лучше будет все по-прежнему.

Саемон-но-дзио был страшно изумлен:

– Да, не ложная молва идет про тебя. Ты первый лентяй во всей Японии. А все же жаль бросить тебя так, на произвол. С голода ведь пропадешь. Ну ладно, я кое-что придумал.

Вслед за тем он тут же написал на листе бумаги: «Давать Моногусе Таро дважды в день по три го [59] вареного риса и по одной порции саке. Кто не исполнит этого распоряжения, тот будет удален из подведомственных мне владений». Написав такой приказ, он поехал к себе домой.

Хотя жители этих мест и находили странным такой приказ, но так как он исходил от всесильного правителя, то не оставалось ничего другого, как только подчиниться ему. Как написано было в приказе, они приняли Таро на содержание, выдавая ему ежедневно вареный рис и саке. Так прошло три года, и Таро, который нельзя сказать чтобы поотощал на даровых кормах, жил да поживал себе припеваючи.

Как раз на третий год Нидзио, владетельному даймио [60] провинции Синано, занимавшему пост дайнагона [61] и жившему постоянно в столице, понадобился слуга, и от него пришел приказ с вызовом молодого и крепкого человека, который должен немедленно явиться к нему. Когда это стало известным, то кто-то один сказал, что это был бы как раз удобный случай сплавить Моногусу Таро на службу к даймио.

– Да на что он годится? – отвечал другой. – Он ленился даже поднять колобок, который обронил, он просил правителя провинции, чтобы тот поднял его для него. Куда его, такого чурбана?

Тут подошел еще один человек.

– Положим, – сказал он, – с дураком и ножницами надо уметь обращаться, тогда и будет от них толк. Теперь он такой лентяище, а, почем знать, может, он и возьмется за ум, начнет добросовестно работать, если попадет в столицу. Во всяком случае, я попробую поговорить с ним. – Он отправился к Моногусе Таро и начал его убеждать. Сначала Таро и так и сяк отнекивался, но потом, видимо, сдался на увещания.

– Ладно, – сказал он, – попробую пойти.

– Ну, так только надо идти поскорее, – сказал уговаривавший его человек, обрадовавшись. Он снарядил Таро в путь и отправил его в столицу.

И вот Моногуса Таро оставил провинцию Синано, в которой он так привык жить, и отправился в далекую столицу. Столица в то время была в Киото, и оттуда исходило все управление Японией. Так как столица была резиденцией микадо [62], то и здания в ней были красивы, и люди изящны; одним словом, все ласкало и зрение, и слух. От глухой, заросшей травами Синано она отличалась, как луна от черепахи.

Взглянув на самого себя, Моногуса Таро немного смутился. Он был черен, платье грязно, волосы на голове росли лохмами, ногти на руках и ногах запущены. Весь вид его был жалок и убог. Впервые сознал он тут, как плохо он делал, что был таким лентяем до сих пор. Переменив платье, он отправился в палаты дайнагона Нидзио и, явившись ему, доложил:

– Меня зовут Таро. По твоему вызову я явился из провинции Синано к тебе на службу. Располагай, пожалуйста, мной, как тебе угодно.

– Благодарю, что пришел. Ну, служи же верой и правдой, старайся, смотри, чтобы все было хорошо, – сказал даймио, оглядев его.

Таким образом, Таро стал слугою у дайнагона Нидзио и начал исполнять разные поручения. Удивительное дело! С этого времени он как будто совсем переродился. Утром он вставал рано и подчищал сад, ночью допоздна сторожил у ворот. Если его посылали куда-нибудь, то он быстро исполнял поручение, если даймио надо было выходить из дома, то он первый кидался помочь ему в сборах. Он так старался, что даймио даже удивлялся ему.

– Да, – говорил он, – и лотосы цветут в грязи, и драгоценные камни скрываются под песком. Таро совсем не похож на деревенщину, удивительно смышленый малый. Я положительно нашел клад в нем!

Даймио стал чувствовать к Таро расположение. Он постепенно повышал и повышал его в должностях и, наконец, назначил его для услуг в самом доме.

Однажды Таро, делая что-то в комнате дочери даймио, как-то по нечаянности переломил пополам кото [63]– музыкальный инструмент, которым она очень дорожила. Увидев это, девушка опечалилась и горестным голосом сказала:

«Ах! Что я наделал?» – подумал Таро и тут же ответил, заканчивая две последние строфы начатого девушкой стихотворения:

Даймио слышал все это из соседней комнаты и очень удивился, что Таро, вдобавок ко всем прочим своим талантам, оказался еще таким поэтом, какого он в нем и не предполагал. Как-то при случае он доложил об этом микадо. Микадо был удивлен и желал посмотреть, что это за интересный малый, и приказал как-нибудь привести его во дворец. Исполняя приказание, дайнагон повел Таро во дворец микадо. Когда они пришли, микадо обратился к Таро из-за бамбуковой занавески, которой был скрыт:

– Я слышал, что ты умеешь хорошо слагать стихотворения, сложи сейчас какое-нибудь.

Исполняя повеление микадо, Таро оглянулся кругом. Как раз в саду распевал соловей, сидя на ветке сливового дерева. Таро сейчас же сложил на эту тему стихотворение:

Выслушав стихотворение, микадо сказал:

– Я слышал, что ты из Синано. Так это ты говоришь о синанских сливовых цветах?

Не успев еще и дослушать до конца, Таро отвечал и опять же стихотворением:

Микадо был чрезвычайно удивлен.

– Да, – сказал он, – искусен ты в стихосложении. Должно быть, ты знатного рода [65]. Скажи-ка, кто твои предки?

– У меня нет предков. Ничего у меня нет, – отвечал Таро.

– Ну так поручить правителю Синано навести справки, – изрек милостивые слова микадо.

И сейчас же послан был гонец в Синано за справками.

Ниточка за ниточкой, звено за звеном наводились справки – и что же оказалось? У пятьдесят четвертого микадо человеческой эры, Ниммеи-тенно [66], был младший сын, Фукакуса-тенно. Сын Фукакусы, военачальник второго ранга, был командирован зачем-то в Синано.

Горюя, что у него нет детей, он принес горячие моления буддийским божествам в Дзенкодзи [67]. После этого у него родился ребенок, именно этот самый Моногуса Таро. Когда ему было три года, родители его умерли, и не оказалось никого, кто бы взял его на воспитание и стал бы заботиться о нем. Так он рос наравне с крестьянами, совершенно не зная о своем происхождении. Все это теперь было установлено расследованием. Микадо был поражен, узнав, кто такой Моногуса Таро. Сейчас же произвел он его в военачальники и пожаловал его двумя провинциями – Кап и Синано.

Таким образом, Моногуса Таро неожиданно для себя стал в ряды знати. Вернувшись в Синано, он не забыл никого из тех, кто в прежнее время оказывал ему милости. Он щедро наградил и Саемона-но-дзио, и того, кто снабдил его когда-то колобками, тех, кто кормил его каждый день, а также и того, который снарядил его в дорогу, когда он шел в столицу. Сам он сделался владетельным даймио и зажил в красивом дворце, о котором когда-то мечтал. Он прожил до ста двадцати лет, и в конце концов его стали чтить как божество долголетия.