В начале лета любил отрок Врабко ночевать в яблоневом саду – слушал соловушек. Вот как-то просыпается он от всхлипов и тоненьких плачей. Селенье отрока раскинулось на холме, а плачут внизу, у высохшей речки. Глянул вниз Врабко и не поверил глазам: плачет целая толпа махоньких мужичков, в сторону озера глядят. А там на кровавом небе – всадник-великан, и стрела в спину его вонзена. Перепугался Врабко, за отцом сбегал в избу. Отец поглядел на диво небесное, палец приложил к губам.

– Не шуми, воробышек. Плач домовых – грозное для нас знамение.

Заутро на общем сходе народ решил: опять грядёт набег ордынский, надо переждать беду. И всем селеньем, с добром, скотом и птицами, двинулись в дальние Ельцовские пещеры, в них не раз отсиживались в лихую годину.

Как в воду глядели домовые: степняки налетели на третий день. Долго рыскали по округе, никого не нашли, озлобились и вознамерились уж было селенье сжечь, как водится. Но подоспел князь Гордей со дружиною, и уцелевших в битве стервятников прогнали в их пыльные степи.

А спасителям-домовым вернувшиеся сельчане выставили в каждой избе, на подворье, по горшку каши.

Говорят, домовой и по сю пору живёт в каждой деревенской избе, да не каждому об этом ведомо. Зовут его дедушкою, хозяином, суседкою, доможилом, бесом-хороможителем, но это всё он – хранитель домашнего очага, незримый помощник хозяев. Конечно, он может и во сне щекотать, и греметь по ночам посудою, или за печкой постукивать, но делает это больше от озорства. Главное же дело его – досмотр за хозяйством. Если ему жильё по душе, то он служит этой семье, словно в кабалу к ней пошёл. Зато ленивым и нерадивым он охотно помогает запускать хозяйство, мучает людей до того, что давит по ночам чуть не до смерти или вовсе сбрасывает с постелей.

Если слышится плач домового, даже в самой избе, – быть покойнику. Смерть самого хозяина предрекает домовой тем, что, садясь за его работу, прикрывает голову его шапкою. Перед чумою, пожаром и войною домовые выходят из села и воют на выгонах.