С самого дня похорон Мандру спокойный сон покинул старого Пижму. Он боялся. В руках этого Уоми – убийцы Мандру – его заговорённый посох. Захочет – выпустит Хонду, и Огненная Девка снова придёт его терзать. Он вспомнил то время, когда хворал, и волосы зашевелились на его голове.

Лихорадка мучительна сама по себе. Но для Пижму главный ужас заключался в образе страшилища Хонды. Он хорошо помнил, как она приходила к нему, чтобы пить по ночам его кровь.

Почти каждую ночь будила его тревога. Он садился на нары и боязливо осматривался. Прислушивался к мирному дыханию спящих, следил, как медленно догорает огонь в очаге, как тлеют затухающие угли.

Иногда он подбрасывал в очаг несколько сучьев и снова ложился, чтобы мучиться до утренней зари. Но чаще выходил, сгорбившись, наружу, опираясь на толстый дубовый сук.

Мысль об Уоми сделалась у старика неотвязной. Если Уоми попадался ему навстречу перед сном, Пижму, случалось, не мог уснуть всю ночь напролёт.

После одной из таких бессонных ночей Пижму полдня провалялся на нарах и с трудом поднялся с постели. В хижине была одна Кунья. Она сидела у очага и грела воду. Она кидала в воду раскалённые камешки и с любопытством следила за тем, как от них, шипя, поднимались пузырьки.

– Кунья! – позвал Пижму хрипло и глухо. – Сядь сюда. – Он поманил её пальцем.

Кунья вскочила и села около старика.

– Ходишь к Нае? – спросил Пижму.

– Хожу, – ответила Кунья.

Пижму молчал долго. Кунья подумала, что разговор кончен, хотела встать и уйти. Вдруг дед крепко ударил ладонью по её коленке, и голос его загудел:

– Уоми враг! Хочет меня погубить. Снял с дерева мой заговорённый посох. За это прежде кидали в огонь!

Кунья со страхом следила, какой злобой вдруг исказилось лицо старика.

– Спрятал посох, а в посохе моя болезнь. Развяжет, выпустит, и мне – смерть! – Старик сжал кулаки, и щёки его побагровели. – Найди, Кунья, посох! Узнай, где спрятан. Не найдёшь, живой не оставлю!

Он вдруг схватил её за горло и так крепко сжал пальцами, что Кунья стала задыхаться. Она хотела крикнуть и не могла.

Пижму отпустил её и взял себя обеими руками за голову. Кунья сидела ни жива ни мертва. Она начала плакать. Всхлипывала потихоньку, и слёзы струйкой стекали по её грязной от копоти щеке.

Пижму услыхал плач Куньи и поднял голову.

– Иди! Делай! – приказал он.

Кунья перестала хныкать, помолчала и сделала вид, что соглашается. Лучше не спорить!

Кунья по опыту знала: послушание на словах – лучшее средство сделать в конце концов по-своему.

В этой борьбе, которую вёл Пижму против Уоми, сердце девушки было не на стороне деда.