Переход был похож на то, как тонущий человек внезапно делает первый вдох. Секунду назад — давление, хаос, бессмысленная мешанина из запахов и звуков. А в следующую — оглушительная, пронзительная пустота.

Проныра пошатнулся. Мир перед глазами сфокусировался с неохотой, будто линза, долго пролежавшая в грязной воде.

Он стоял на мосту.

Это было первое, за что зацепился его разум. Просто факт. Мост. Но потом начали проступать детали, и каждая из них была тихим криком. Камень под его стоптанными башмаками был гладким, молочно-белым, без единого изъяна. На такой поверхности его обувь выглядела как пара дохлых крыс, брошенных на мраморную столешницу в патрицианском дворце.

Воздух, втянутый по привычке, должен был принести знакомую, почти родную вонь реки Анк. Смесь серы, гниющих овощей, застарелого отчаяния и того особого, ни с чем не сравнимого оттенка капусты, который, казалось, был вплетён в саму ткань города.

Ничего.

Он замер. В ушах — только собственное дыхание. Воздух был, но он был… пустой. Стерильный. Лишённый всякой истории. Словно мир только что достали из упаковки.

Внизу, под безупречной аркой моста, текла вода. И она была прозрачной. Прозрачной до такой степени, что Проныра видел каждый гладкий, идеально круглый камень на дне. Ни одной ржавой кровати. Ни одного скелета слишком любопытного таможенника. Ни даже намёка на тот жирный, сытный бульон, который жители Анк-Морпорка считали неотъемлемой частью своего пейзажа.

Эта чистота пугала. Она была неправильной, как улыбка на лице мертвеца. Хаос, мерцающие стены, внезапный вкус анчоусов во рту — всё это было страшно, но понятно. Это была болезнь. А то, что он видел сейчас, было чем-то хуже. Это было вскрытие.

— ПОРЯДОК, — голос Смерти в его голове прозвучал не как обычно, глухо и окончательно, а с ноткой, которую человек назвал бы глубоким удовлетворением. Будто ценитель, нашедший идеальное произведение искусства. — ЭФФЕКТИВНО. МИНИМАЛЬНАЯ ЭНТРОПИЯ.

Проныра сглотнул. Во рту было сухо.

— Это не река, — прошептал он, сам не зная, кому отвечает. — Река должна… вонять. Она должна жить. Чтобы ты знал, что она рядом, даже если не смотришь.

Смерть медленно, с плавностью геологического процесса, повернул к нему череп.

— ЖИВОЕ СТРЕМИТСЯ К ХАОСУ, ДЖИМ. МЁРТВОЕ — К ПОРЯДКУ. ЭТА РЕКА НЕ ЖИВЁТ. ОНА ФУНКЦИОНИРУЕТ. ПЕРЕМЕЩАЕТ ОБЪЁМ ВОДЫ ИЗ ПУНКТА А В ПУНКТ Б. БЕЗ ЛИШНИХ НАРРАТИВНЫХ УСЛОЖНЕНИЙ.

Он сказал это так, словно объяснял величайшую добродетель.

Проныра поёжился, хотя воздух был ни тёплым, ни холодным. Он был никаким. Город вокруг был таким же. Ровные, как зубы ростовщика, линии зданий из белого камня и дымчатого стекла. Никаких кривых башенек, никаких верёвок с бельём, перекинутых через улицу, как пьяные объятия. По широким тротуарам беззвучно двигались люди в строгих одеждах одинаковых серых оттенков. Никто не кричал, не торговался, не плевал на землю.

Вместо привычных лотков с сомнительно-но-вкусными пирожками стояли гудящие металлические ящики, которые после тихого звона выдавали питательные брикеты идеальной кубической формы.

Он чувствовал себя грязью под ногтем. Кривым, нелепым пятном на этой безупречной странице. Его старая, помятая шляпа казалась здесь актом вандализма. Плечи сами собой опустились, он ссутулился, пытаясь стать меньше, втянуть в себя собственную неопрятность.

Их путь лежал к громадине из обсидиана и стекла, выросшей на месте привычного, хаотичного Незримого Университета. Над входом висела простая, лишённая всяких изысков надпись: «Институт Передовых Тауматургических Исследований».

Вместо Библиотекаря у входа их встретил высокий голем из полированного хрома. Его суставы двигались без единого скрипа. Когда они подошли, глаза-линзы голема вспыхнули холодным синим светом.

— Квантовые сигнатуры верифицированы, — голос был ровным, как поверхность стола хирурга. — Субъект «Проныра-Прим» и Сущность «Антропоморфная Персонификация». Архимаг Джиминиус ожидает. Следуйте.

Голем развернулся и заскользил по зеркальному полу. Проныра поплёлся за ним, стараясь ставить ноги так, чтобы его башмаки не издавали неприличного шаркающего звука.

Коридоры были похожи на внутренности какого-то чудовищного механизма. Они миновали несколько лабораторий с прозрачными стенами. За одной волшебники в белоснежных халатах, больше похожие на жрецов, манипулировали лучами чистого света, сплетая их в сложные узлы. За другой — группа учёных в абсолютной тишине наблюдала, как в вакуумной камере материализуются идеально симметричные снежинки.

А потом Проныра замер.

В третьей лаборатории он увидел фигуру, смутно знакомую по пьяным рассказам магистров в «Залатанном Барабане». Понда Стиббонс. Только это был не тот вечно сомневающийся зануда из баек, а высокий, уверенный в себе мужчина с идеально уложенными волосами. Он стоял перед группой студентов и с лёгкой, снисходительной улыбкой демонстрировал им своё творение.

Над его ладонью парила крошечная, не больше кулака, карманная вселенная. Она переливалась всеми цветами, какие только можно вообразить, и издавала тихую, гармоничную мелодию, похожую на звон хрусталя. Студенты смотрели на неё с вежливым восторгом, а затем, как по команде, разразились короткими, синхронными аплодисментами.

Когда за последним студентом бесшумно закрылась дверь, Проныра увидел, как преобразилось лицо Понды. Улыбка стекла с него, как вода с камня. Он с тоской, почти с отвращением, посмотрел на своё безупречное творение, вздохнул и убрал его в специальный контейнер. А затем, бросив быстрый взгляд на дверь, наклонился и вытащил из-под стерильного стола нечто совершенно чужеродное. Старый, потрёпанный блокнот в кожаном переплёте и огрызок простого карандаша.

Он быстро, лихорадочно начал что-то зарисовывать — кривые линии, нелепые фигуры, хаос.

На секунду их взгляды встретились через стекло. В глазах Понды промелькнул животный испуг, а за ним — такая глубокая, отчаянная тоска, что у Проныры что-то дрогнуло внутри. Понда захлопнул блокнот и спрятал его.

Голем остановился. Дверь перед ними растворилась в воздухе. Они пришли.

* * *

¹ Это было живым доказательством одной из фундаментальных теорем бытия, известной очень немногим философам и абсолютно всем детям: игрушка, которая всё делает сама и никогда не ломается, перестаёт быть интересной в ту самую секунду, как попадает тебе в руки. Вся радость заключалась не в том, чтобы она работала. А в том, чтобы отчаянно пытаться заставить её работать, когда она этого категорически не хотела.

* * *

Кабинет Архимага был не кабинетом. Он был пустотой. Огромное пространство, где одна стена целиком состояла из окна, за которым простирался молчаливый, симметричный город. В самом центре стоял стол. Массивный, вырезанный из цельного куска чёрного обсидиана, он, казалось, впитывал в себя свет и звук. На столе не было ничего. Ни стопок книг, ни свитков, ни сомнительных алхимических приборов. Только одна-единственная сфера, медленно вращающаяся в воздухе над его поверхностью.

А за столом сидел он.

Смотреть на него было всё равно что смотреть в кривое зеркало. То самое, что показывает не то, какой ты есть, а то, каким ты отчаянно хотел, но до смерти боялся стать.

Идеальная осанка. Дорогая, строгого покроя мантия из ткани цвета грозовой тучи. Длинные пальцы с ухоженными ногтями спокойно сложены на полированной поверхности. А лицо… Это было лицо Проныры, но очищенное от всех дефектов. Без бегающих глаз. Без нервной ухмылки. Без тени страха или нерешительности. Только холодный, спокойный интеллект и лёгкое, как пыль, презрение ко всему сущему.

— Э-э-э… господин Архимаг… — голос Проныры прозвучал в этой гулкой тишине жалко, как писк мыши в соборе. — Смотри, дело такое… мы, вроде как, из… ну…

— Из изначальной, нестабильной временной ветки, — произнёс Архимаг Джиминиус, не отрывая взгляда от парящей сферы. Его голос был бархатным, ровным и резал без всякого усилия. — Ветка ноль-ноль-один-гамма. Та, где ты, в приступе экзистенциального паралича, решил, что лучшим применением для твоей грязной шляпы будет особо чувствительный эмпатический маятник. Я в курсе.

Проныра застыл. Воздух вышибло из лёгких со слабым свистом.

— Но… как?

— «Как»? — Джиминиус усмехнулся. Усмешка была такой же холодной и острой, как и всё в этой комнате. — Ты серьёзно полагаешь, что мультиверсальная катастрофа такого масштаба могла пройти незамеченной? Ваше появление здесь — не случайность. Это предсказуемая статистическая флуктуация. Я вас ждал. А теперь продолжай. Это забавно.

— Мы… мы думали, что нужно всё… исправить, — пролепетал Проныра. Он чувствовал, как с каждым словом становится всё меньше и ничтожнее. — И вы… ну… вы же самый умный…

Джиминиус наконец поднял на него взгляд. Проныра съёжился. Смотреть в эти глаза было всё равно что смотреть на себя со стороны хищника. Они были того же тускло-серого цвета, что и его собственные, но в них не было ничего, кроме аналитического холода.

— «Исправить»? — медленно повторил Архимаг, смакуя слово, как редкое вино. — Ты произносишь это так, будто у тебя есть план. У тебя никогда не было плана, Джим. Никогда. У тебя всегда были только оправдания. Страх. И идиотские, сентиментальные правила, чтобы этот страх прикрыть. «Не красть по вторникам». «Не трогать людей в смешных шляпах». Какая трогательная, бесполезная чушь.

Он встал. Его движения были плавными, текучими, полными грации, о которой Проныра не мог и мечтать.

— А теперь, если не возражаешь, позволь существу с интеллектом выше, чем у напуганного моллюска, объяснить тебе реальное положение дел.

Проныра молчал. Он смотрел на этого человека, на этого… себя, и чувствовал, как внутри него грызутся два зверя. Один выл от зависти и восхищения. Вот он! Вот кем я мог быть! Сильным, уверенным, властным! Тем, кого уважают! А другой, маленький, забившийся в самый тёмный угол души, шептал, что в этом идеальном существе не было ничего, что делало Проныру… Пронырой. Ни тоски по старой медной шкатулке. Ни глупой мечты о собственной лавке. Ни даже дурацкой привычки оценивать всё вокруг в пенсах и шиллингах.

Этот Джиминиус был идеален. И абсолютно пуст.

* * *

Джиминиус подошёл к стене, которая в следующий миг превратилась в огромную, мерцающую карту мультивселенной. Тысячи светящихся нитей расходились в стороны от одного тусклого, больного на вид, пульсирующего центра.

— Вот. Смотри, — он небрежно ткнул пальцем в этот центр. — Это вы. Хаотичная, нестабильная опухоль на теле реальности. Ты и твой костяной спутник носитесь по веткам, как пара лекарей-шарлатанов, пытаясь прижечь раны, которые сами же и расковыряли. Ваша цель, как я понимаю, — «схлопнуть» вселенные. Заставить их слиться обратно в одну.

— Д-да, — выдавил Проныра. — Смерть сказал…

— Смерть — бюрократ, — отрезал Джиминиус. — Он видит нарушение в документации и хочет его устранить самым очевидным способом. Но этот способ — грязный. Неэффективный. Это как пытаться вправить сломанную ногу ударом кувалды. Может, кость и встанет на место, но осколки разлетятся по всему организму. «Схлопывание» приведёт к непредсказуемым нарративным резонансам. Остаточным парадоксам. Это не решение. Это маскировка симптомов.

Он повернулся к Проныре. В его глазах блеснул фанатичный огонь учёного, нашедшего единственно верный, элегантный ответ.

— Есть более чистое решение.

Он снова указал на карту, на их тусклую, мерцающую реальность.

— Единственный способ вылечить болезнь — это уничтожить источник заражения. Игрушку не чинят, когда она безнадёжно сломана, Джим. Её выбрасывают.

Проныра почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в комнате.

— Что… что ты хочешь сказать?

— Я разработал метод, — в голосе Джиминиуса прозвучала нескрываемая гордость. — Я назвал его Нарративный Аннигилятор. Он не просто убьёт тебя. Смерть — это банально и неэффективно. Он вернётся к точке ноль и вырежет её из ткани реальности. Твой мир, твои жалкие воспоминания, твоя дурацкая шляпа, сам факт твоего провала — всё это просто перестанет когда-либо существовать. Испарится. Как дурной сон, который забываешь, едва открыв глаза.

Он обвёл рукой свой идеальный кабинет, сияющий город за окном.

— А моя реальность, — в его голосе прозвенела сталь, — единственная, достигшая истинного потенциала, станет… изначальной. Единственно верной.

Он не рассмеялся, как злодей из дешёвой пьесы. Он говорил как хирург, объясняющий необходимость ампутации. Логично. Рационально. И от этого было в тысячу раз страшнее.

Мысли в голове Проныры споткнулись и замолчали. Он поймал себя на том, что пытается подсчитать стоимость обсидианового стола, но цифры не складывались в привычный, успокаивающий итог. Побег? Сама эта идея казалась чем-то немыслимым, требующим нечеловеческих усилий. Как попытка доплыть до другого берега океана, когда ты даже не уверен, в какой стороне суша.

И тут Смерть, который всё это время стоял в углу, молчаливый и неподвижный, как забытая вешалка, сделал один-единственный шаг вперёд. В абсолютной тишине комнаты звук костяной стопы, коснувшейся пола, прозвучал как удар похоронного колокола.

— ВАШ ПЛАН ИМЕЕТ ОДИН СТРУКТУРНЫЙ НЕДОСТАТОК, АРХИМАГ.

Джиминиус обернулся. На его безупречном лице отразилось лёгкое раздражение, как будто с ним заговорил стул.

— Вот как? И какой же, позволь узнать?

— ВЫ ПРЕДПОЛАГАЕТЕ, ЧТО МОЖЕТЕ КОНТРОЛИРОВАТЬ МЕНЯ, — в голосе Смерти не было угрозы. Лишь констатация неоспоримого физического закона. — ЭТО ОШИБКА.

С этими словами Смерть взмахнул рукой.

Воздух рядом с ним не засиял, не открылся порталом. Он треснул. Как кусок чёрного, перекалённого обсидиана, по которому со всей силы ударили молотом. За трещиной клубился знакомый, хаотичный туман Межвременья.

— Я не позволю… — начал Джиминиус, и его ладонь вспыхнула слепящим белым светом.

Но он опоздал.

Костлявые пальцы Смерти сомкнулись на шивороте поношенной куртки Проныры с силой кузнечных тисков. Боли не было — лишь неодолимая, абсолютная сила, дёрнувшая его назад. Мир идеальной чистоты, холодного величия и безжалостной логики сжался в одну точку и исчез.

Последнее, что он увидел, было лицо Архимага Джиминиуса. Искажённое не злобой, а холодным, расчётливым гневом учёного, у которого из-под носа только что украли важнейший образец для препарирования.

Трещина в реальности захлопнулась с сухим щелчком, оставив после себя лишь звенящую тишину идеального кабинета и едва уловимый запах чего-то горелого.

Проныра не знал, куда их несёт, но одно он понял с ужасающей ясностью. До этого момента он спасался от вселенной. Теперь ему придётся спасаться от самого себя.

И эта версия, в отличие от него, никогда не боялась доводить начатое до конца.