Быстро стянув обувь, я влетела в комнату. Медведь сидел на кровати, приветливо улыбаясь. Я схватила его и начала сжимать живот, лапы, голову. Я яростно прощупывала податливое игрушечное тело, пытаясь обнаружить диктофон или что-то такое. А потом схватила ножницы и распорола ему брюхо. Из шва, как из рваной раны, полезли внутренности – мягкий белоснежный синтепон – точно такой торчал из старых одеял, отправленных на дачу.

Я заплакала. Медведь сочувственно смотрел на меня. Но сомнения снова нахлынули. Я схватила растерзанную игрушку и вышвырнула из комнаты.

Я рыдала и не слышала, как домой вернулась мама. Она зашла ко мне, держа потрёпанного медведя за лапу. Села на кровать, обхватила руками мою голову и тоже заплакала.

– Прости, Вера! – она всхлипывала, повторяя это снова и снова. – Прости. Прости меня! Я не знаю, что с этим делать.

Мы сидели с ней до темноты. Она говорила. Впервые за долгое время. Что они с папой разные, что перестали понимать друг друга, что жить в такой обстановке нельзя. Эти слова резали меня, как ножом.

Мама сказала, что учебный год я закончу здесь, а потом они выставят квартиру на продажу, и с сентября я перейду в другую школу.

– К Полине, – добавила она и вопросительно на меня посмотрела, ожидая реакции.

– Я не хочу к Полине. У меня есть Ника. И вокальный кружок.

– Вера, ты сама говорила, что тут ничего интересного поблизости. И ты же знаешь, я не вожу, а там старый район – всё в шаговой доступности. Поликлиника, магазины. И до работы мне близко.

– Я не хочу! – Но мама снова меня не слышала. Она вытерла слёзы, поправила волосы и надела маску, в которой ходила последние месяцы: холодность, решительность, отстранённость.

– Ты привыкнешь. Так будет лучше. – Она поднялась с кровати. – Уроки сделала? Нужно хорошо закончить год, чтобы с поступлением в новую школу не было проблем.

Мама вышла из комнаты. Будет лучше кому?.. А что с бабушкой? За ней ведь надо ухаживать. Как папа будет с ней объясняться? Сердце у меня сжалось. Я встала с кровати и пошла в зал.

Бабушка сидела у окна и смотрела куда-то далеко. Я подошла и обняла её за плечи.

– Верочка! – она похлопала по дивану рядом с собой, приглашая сесть.

Я села, положила голову ей на плечо, бабушка обняла меня тёплой рукой.

– Вот и жизнь прошла, – она сказала это спокойно, без сожаления. – А у тебя всё впереди, моя деточка. Только верь в себя, Вера!

Слышать наш с мамой разговор бабушка не могла. Почему она это сказала? Просто почувствовала, как нужна мне сейчас поддержка?

– Ба, расскажи, как ты пела. – Я постаралась произнести это не совсем громко, но так, чтобы бабушка разобрала.

– А всегда и пела! Очень я это любила. Вот везут нас, девчонок, в колхозный сад – яблоки собирать. Прямо в кузове везут. А мы песню заводим. Ветер, пыль – песок на зубах скрипит. Грузовик на кочках подпрыгивает, а мы хохочем и ещё громче поём.

Бабушка запела. Старческий голос – тихий и скрипучий, стал вдруг чистым, лёгким. Лицо у бабушки тоже разгладилось. Или так падал свет из окна, но морщин стало меньше. Бабушка пела и молодела на глазах.

Я подхватила знакомую строчку, и голоса наши тоже обнялись. Они звучали так похоже, будто принадлежали одному человеку. Мы пели, и вся тяжесть у меня внутри превращалась в мягкий синтепон.