– Представляешь, у Ники в коллекции даже метеориты есть! – Мама резала салат, стоя ко мне спиной, и я точно не знала, слышит она меня или нет.

– Ешь, Вера. – Она поставила на стол салатницу и придвинула ко мне тарелку с супом.

– И брат у неё забавный, болтает постоянно, только «р» не выговаривает, а ещё у них смешная собака…

– Вера, сядь прямо! Опусти колени под стол. – Мама с раздражением наколола вилкой огурец. – Ты понимаешь, что это не только ужасно некрасиво, но ещё для здоровья вредно. И опять мне на пол накрошила.

Я перестала рассказывать и стала молча жевать, хотя в горло ничего не лезло. Поковыряв обед, я сказала спасибо и ушла к себе.

– Вера, ты уроки сделала? – крикнула мама вслед. – И в комнате надо убрать!

Всё наше общение сводилось к бесконечным напоминаниям, указаниям, одёргиваниям. «Не прилипай глазами к тетради!», «Не кусай губы!», «Убери огрызок с подоконника!». Мама не могла пройти мимо, не сделав мне замечание. «Опять уроки на потом откладываешь? Знаешь, как трудно будет себя в жизни организовывать?»

Как будто своими предостережениями она снимала с себя ответственность за все мои будущие неудачи. Я постоянно чувствовала, что делаю что-то не то. Но не знала, как это изменить. Я даже не всегда слышала, что говорит мама. Точнее, слышала, как она говорит, но едва звучала знакомая интонация «Вера», за которой должно было последовать очередное требование, будто бы отключалась, слова растворялись, теряя смысл. Это как привыкнуть к неприятным звукам на шумном производстве и перестать их замечать.

Словно глухота была нашим семейным проклятием. Как будто кто-то всемогущий поставил на нас эту печать глухоты друг к другу. Но почему?..

Я дождалась, пока мама уйдёт в свою комнату, и пошла в зал. Бабушка спала. Помешать ей я не боялась и стала искать в комоде пластинку с четырьмя черноволосыми парнями на обложке. Пластинка оказалась в самом низу плотной стопки. Пришлось вытащить всё с полки и потом с трудом запихнуть обратно. Правда, так аккуратно, как они лежали годами, сложить уже не получилось, но дверца, к моей радости, всё же закрылась.

Я вытянула из-под бабушкиного дивана пыльный чемодан, чихнула и потащила его к себе в комнату.

Я смахнула рукой серый бархат пыли, снова чихнула и открыла крышку. В груди ёкнуло. В детстве папа часто включал мне на проигрывателе песенки и сказки: «Бременские музыканты», «Карлик Нос», «Золушка». А однажды достал ту пластинку, которую я теперь отыскала, бережно протёр мягкой тряпочкой и аккуратно насадил на торчащий на ребристом диске штырёк.

Всё это я отчётливо вспомнила только сейчас, когда нашла квадратную обложку с надписью «Rubber Soul». Я не знала, что означает первое слово, и полезла в переводчик на телефоне.

«Резиновая душа» – так называлась пластинка «Битлз». Я задумалась, что это значит. Душа, способная вместить всё на свете? Радость, боль, любовь, предательство, разочарование, веру?..

Я включила проигрыватель в розетку. Протёрла пластинку краем футболки и, повторив то папино движение из детства, поместила её на круглый диск. Опустила иглу на край пластинки и нажала «включить». Я замерла в ожидании, но пластинка не начала крутиться. Проигрыватель молчал. Я вспомнила, как папа подолгу устанавливал чемоданчик, чтобы он стоял идеально ровно. Я подняла его с пола на стол и попробовала запустить снова. Но пластинка не заиграла. Попросить папу, когда вернётся домой? Он наверняка будет занят и не захочет возиться, ведь любую песню можно включить на телефоне. Но слушать «Битлз» в телефоне я не хотела. Голоса музыкантов так и остались в прошлом…