И снова Новый год пред хатой,

Где я живу, стряхает снег

С усталых ног. Прельщая платой

Хозяев, просит дать ночлег.

Мне истекает тридцать пятый,

Ему идёт двадцатый век.

Но он совсем молодцеватый

И моложавый человек —

Былых столетий соглядатай,

Грядущих прорицатель нег,

Цивилизации вожатый,

Сам некультурный печенег.

Его с классической заплатой

На шубе знал ещё Олег.

Он входит. Пол трещит дощатый

Под ним: ведь шаг его рассёк

Все почвы мира. Вид помятый

Его надёжил всех калек

И обездоленных. Под ватой

Шубёнки старой – сердца бег,

Бессмертной юностью объятый:

Его приемлет дровосек —

Ваятеля античных статуй,

Виновника зачатья рек…

О, океана золотая, —

Крещенский солнечный восход!

Скользит, как вздох Эола, тая

По скатогориям Алтая

Победоносный лыжеход.

Снега, снега, – как беломорье…

Восход бестёпел. Вдоль полян

Метёт предутренник с нагорья

Пушисто-снежное узорье,

А ветер светел и ледян.

Осветозарь мои веленья,

Мои желанья и пути,

Ты, созидающий оленя,

Как бодрость упоённой лени,

Дающий десять для пяти!

Гуди, ледяное безводье!

Пылай короною. Январь!

Крепи, бурят, свои поводья,

А Ты, Эмблема Плодородья,

Мои пути осветозарь!

Январь, старик в державном сане,

Садится в ветровые сани, —

И устремляется олень,

Воздушней вальсовых касаний

И упоительней, чем лень.

Его разбег направлен к дебрям,

Где режет он дорогу вепрям,

Где глухо бродит пегий лось,

Где быть поэту довелось…

Чем выше кнут, – тем бег проворней,

Тем бег резвее; всё узорней

Пушистых кружев серебро.

А сколько визга, сколько скрипа!

То дуб повалится, то липа —

Как обнажённое ребро.

Он любит, этот царь-гуляка,

С душой надменного поляка,

Разгульно-дикую езду…

Пусть душу грех влечёт к продаже:

Всех разжигает старец, – даже

Небес полярную звезду!