На протяжении всего того времени, пока Лестер делал свое «семейное» положение все более демонстративным, семейство Кейнов воспринимало его упрямое игнорирование условностей со смешанным чувством боли и неудовлетворения. Им было очевидно, что со временем из этого не выйдет ничего, кроме откровенного скандала. До них уже начали доходить слухи. Люди, похоже, все понимали, хотя напрямую ничего и не высказывали. Кейн-старший с трудом мог себе представить, что такое нашло на его сына, чтобы он подобным образом презрел условности, а потом намеренно остался на избранном пути. Будь та женщина кем-то выдающимся – волшебницей сцены, мира искусства или литературы, возможно, все удалось бы если и не одобрить, то хотя бы объяснить, но это существо было, согласно Луизе, совершенно обычным, безликим ничтожеством. Такого он понять не мог.

А ведь Лестер был человеком столь одаренным, при этом хорошим судьей жизни и женщин. До сих пор его выбору подруг можно было лишь завидовать. Стоило лишь взглянуть на тех женщин в Цинциннати, кто его знал и был к нему неравнодушен. Взять, к примеру, Летти Пейс. Отчего, во имя здравого смысла, он на ней не женился? Миловидная, добрая, талантливая. На него заглядывались многие родовитые и богатые девушки – и вот до чего дошло. Старик очень печалился и постепенно начал охладевать в своем к нему отношении. Казалось позором, что Лестер так к нему относится, а также к своей матери и сестрам. Неестественно, неоправданно, неприлично. Арчибальд Кейн размышлял над этим, пока не почувствовал, будто что-то нужно менять, хотя он и не мог пока что сказать, что именно. Лестер сам себе хозяин. И долго был его любимым сыном.

Определенные перемены лишь приблизили развязку. Через несколько месяцев после катастрофического визита в Чикаго Луиза вышла замуж, так что семейный особняк опустел, если не считать забегающих в гости внуков. Лестер на свадьбе не был, хотя получил приглашение. Затем скончалась миссис Кейн, что потребовало переписать семейное завещание. По этому случаю Лестер приехал, опечаленный тем, что в последнее время редко видел мать, и тем, что нанес ей такую рану, но никак не объяснился. Отец намеревался с ним поговорить, однако передумал, поскольку Лестер явно был не в настроении. Он вернулся в Чикаго и еще несколько месяцев не давал о себе знать.

После смерти миссис Кейн отец переехал к Роберту, поскольку трое внуков отчасти скрашивали ему старость. Бизнес, если не считать окончательных изменений, которые должны были случиться после его смерти, находился в руках Роберта. Последний держался неизменно предупредительно с сестрами и их мужьями, имея в виду свои надежды заполучить в конце концов полный контроль. Его никак нельзя было назвать подхалимом, но лишь умным и расчетливым бизнесменом, куда умней, чем мог представить его брат. Он уже был вдвое богаче любого из наследников, но держал это знание при себе и делал вид, что не особо состоятелен. Он понимал, сколь опасна зависть, и предпочитал спартанское существование, делая ставку на наличность, которую трудно отследить, но которая надежна и всегда готова к использованию. Пока Лестер качался на волнах собственных эмоциональных отношений, Роберт не переставал работать.

Случилось так, что планы Роберта по отстранению брата от контроля за бизнесом оказались не слишком нужны, поскольку его отец, как следует поразмыслив над происходящим в Чикаго, пришел к четкому выводу, что мало-мальски значительная доля его состояния Лестеру достаться не должна. Очевидно, Лестер оказался не столь сильным, как он думал. Длительная совместная деятельность с Робертом, возможность близко наблюдать его методы, холодные, но чрезвычайно практичные, привели его к мнению, что с коммерческой точки зрения выбор между ними очевиден. Быть может, Лестер выше интеллектуально и эмоционально. С точки зрения артистизма и светскости о сравнении вообще речи не идет, но тихий эффективный подход Роберта давал коммерческие результаты. Если Лестер не способен должным образом собраться в этой фазе матча, сможет ли он вообще когда-нибудь? Состояние лучше оставить тому, кто сможет о нем позаботиться. Арчибальд Кейн серьезно подумывал о том, чтобы поручить адвокату негласно переписать его завещание таким образом, что Лестеру, если тот не изменит своего поведения, останется лишь чисто номинальная доля. Но отец решил дать ему еще один шанс – по сути, попросить его о том, чтобы он оставил свою нынешнюю фальшивую жизнь и показал миру, что прочно стоит на ногах. Было еще не поздно. Перед ним открывалось большое будущее. Неужели он в здравом уме его отринет? Старик Арчибальд написал Лестеру, что хотел бы с ним поговорить, когда у того выдастся возможность, и по прошествии тридцати шести часов Лестер уже был в Цинциннати.

Результат беседы оказался ничуть не более удовлетворительным, чем разговор Лестера с Робертом после визита Луизы, пусть и в чем-то более определенным. Отец, сделав вид, что нездоров, принял Лестера в своей большой уютной комнате в резиденции Роберта. После нескольких формальных вопросов о погоде в Чикаго и общих перспективах бизнеса Арчибальд напрямую перешел к предложению, которое было у него на уме.

– Я решил еще один раз переговорить с тобой, Лестер, на тему, о которой мне говорить нелегко, – сказал он. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Да, понимаю, – спокойно ответил Лестер.

– Когда я был гораздо моложе, то думал, что матримониальные дела моих сыновей не должны меня заботить, но со временем я изменил свое мнение на этот счет. Через свои деловые отношения я начал понимать, насколько помогает мужчине правильная женитьба, и тогда весьма озаботился тем, каких жен найдут мои сыновья. Я стал беспокоиться о тебе, Лестер, и до сих пор продолжаю. Твоя нынешняя связь не перестает меня волновать. Твою мать она тоже беспокоила до самого конца. Это было главной ее печалью. Не думаешь ли ты, что зашел слишком далеко? Скандальные слухи дошли даже сюда. Насчет Чикаго не знаю, но и там это вряд ли секрет. Это не на пользу ни тамошнему бизнесу компании, ни уж тем более тебе самому. Все длится так долго, что ты успел навредить собственным перспективам во многих отношениях, и однако ты продолжаешь. Почему?

– Надо полагать, потому что люблю ее, – ответил Лестер.

– Это несерьезно, – возразил Арчибальд. – Если бы ты ее любил, то женился бы. Ты ведь не можешь годами жить с женщиной так, как жил с ней, позоря ее и себя, и при этом утверждать, что ее любишь. Ты можешь испытывать к ней страсть, но не любовь. Иначе давно бы взял ее в жены.

– Откуда ты знаешь, что это не так? – уточнил его сын с напором. Он хотел посмотреть, как отец отреагирует на подобную идею.

– Ты это сейчас не всерьез? – Пожилой джентльмен приподнялся на подлокотниках и уставился на него.

– Нет, не всерьез, – ответил Лестер, – но все может статься. Не исключено, что еще женюсь.

– Невозможно! – воскликнул его отец со всей страстью. – Я не могу в это поверить. Не могу поверить, что столь умный человек, как ты, Лестер, решится на такое. Где твой рассудок? Ты годами жил с ней в открытом разврате, а теперь говоришь о женитьбе? Во имя господа, если ты собираешься так поступить, почему не сделал это сразу? Опозорить родителей, разбить сердце матери, навредить бизнесу, оказаться в центре публичного скандала – чтобы жениться на его причине? Не могу поверить.

Старик Арчибальд вскочил на ноги.

– Отец, не надо эмоций, – торопливо сказал Лестер. – Так мы с тобой ничего не добьемся. Я сказал, что, возможно, на ней женюсь. Я понимаю, что твои слова справедливы, хотя бы отчасти. По крайней мере, они производят такое впечатление. И все равно я, возможно, женюсь. Она вовсе не дурная женщина, и я не хотел бы, чтобы ты говорил о ней подобным тоном. Ты ее никогда не видел и ничего о ней не знаешь.

– Я знаю достаточно, – упрямо продолжал настаивать Арчибальд. – Знаю, что добропорядочные женщины так не поступают. Приятель, ее ведь твои деньги интересуют. А что же еще? Ты просто дальше собственного носа не видишь.

– Отец, – сказал Лестер все еще спокойно, но глухим тоном, не предвещавшим ничего хорошего, – зачем ты так говоришь? Ты никогда не видел эту женщину, отродясь ее не встречал. Приехала Луиза, перевозбужденная после нашей встречи, а вы все приняли ее слова за чистую монету. Она вовсе не такая дурная, как ты думаешь, и я на твоем месте не говорил бы о ней подобные слова. Ты – мой отец, я тебя уважаю. И хотел бы уважать и дальше. В большинстве случаев я старался жить так, чтобы соответствовать твоим ожиданиям. Ты пристрастно отнесся к порядочной женщине и по какой-то причине не желаешь быть справедливым, хотя обычно являешь собой образец такой справедливости. Я этого не понимаю, но ссориться с тобой не хочу. Я слишком тебя для этого уважаю.

– Справедливость! Справедливость! – подал голос Арчибальд еще до того, как Лестер успел закончить. – Он еще говорит о справедливости. А справедливо было по отношению ко мне, к твоей семье, к твоей покойной матери подобрать уличную женщину и с ней жить? Справедливо ли…

– Отец, остановись! – воскликнул Лестер, вскидывая руку. – Я тебя предупреждаю, что не стану выслушивать подобное. Ты говоришь сейчас о женщине, с которой я живу, на которой, возможно, женюсь. Я люблю тебя, но не потерплю, чтобы ты говорил неправду. Она не уличная женщина, и ты не хуже меня знаешь, что с такой я бы связываться не стал. Она порядочная, уверяю тебя, что бы она ни сделала, на самом деле или по вашему мнению. Либо мы все обсудим спокойно, либо я здесь не останусь. Прости, мне очень жаль. Но я не могу просто стоять и все это слушать.

Старик Арчибальд сбавил тон. Несмотря на все возражения, мнение собственного сына он уважал. Он снова сел в кресло и уставился на пол. Как ему со всем этим справиться?

– Вы живете все там же? – начал он наконец.

– Нет, мы переехали в Гайд-парк. Я снял там дом.

– Я слышал что-то насчет ребенка. Он твой?

– Нет.

– А свои дети у тебя есть?

– Нет.

– Хвала богу хоть за это! – объявил он.

Лестер лишь поскреб подбородок.

– И ты настаиваешь, что на ней женишься?

– Этого я не говорил, – отозвался сын. – Я сказал, что такое возможно.

– Возможно! Возможно! – воскликнул отец, закипая снова. – Какая трагедия! И это с твоими перспективами, с твоими способностями. Неужели ты думаешь, будто я мог бы доверить хотя бы часть своего состояния человеку, столь мало уважающему то, что общество полагает достойным и правильным? Такое чувство, Лестер, что ни каретный бизнес, ни семья, ни личная репутация ничего для тебя не значат. Не могу понять, что случилось с твоим рассудком, с твоей гордостью. Все это выглядит диким, невозможным капризом. Как ты можешь себя так вести?

– Объяснить, отец, нелегко. Я и сам на это не очень способен. Я только знаю, что начал эти отношения и обязан довести их до конца. Возможно, все образуется. Может, я не женюсь на ней. Может, женюсь. Сейчас я знаю только, что не готов сказать, как поступлю. Мне еще нужно хорошенько над всем подумать. Бросить ее вот так сразу я не могу, об этом и речи нет. Не то чтобы все началось с какой-то бессмысленной глупости. Нет, оно зрело очень долго. Сейчас я могу сказать тебе только одно – я обо всем этом размышляю и пытаюсь что-то решить. Тебе придется подождать. Я сделаю все что смогу.

Арчибальд лишь с пренебрежением покачал головой.

– Ты все здорово испортил, Лестер, – произнес он наконец. – Уж поверь мне. Но я полагаю, ты все равно намерен поступать по-своему. Мои слова на тебя, похоже, не действуют.

– Сейчас – нет, отец. Прости.

– В таком случае я тебя предупреждаю, что если ничего не изменится, если ты не продемонстрируешь хоть какого-то уважения к чести семьи и достоинству собственного положения, то я поменяю свое завещание. Я не могу спокойно смотреть на все это, не принимая морального или иного участия. И не буду. Либо оставь ее, либо женись на ней – тебе определенно придется сделать выбор. Если ты ее оставишь, то все в порядке. Мы забудем прошлое, и я не стану о нем напоминать. Мое отношение к тебе никак не изменится. Ты сможешь позаботиться о ней так, как пожелаешь. Тут я возражать не стану. Если вы договоритесь о компенсации, я охотно ее выплачу. Ты получишь свою долю наравне с другими детьми, как я и планировал. Если ты на ней женишься, изменения будут. Не могу сказать, какие именно, но будут. Я не в силах смотреть, как ты сам себя уничтожаешь, и не возражать. Я добьюсь, чтобы тебе это далось нелегко, так нелегко, как только возможно. Если ты возьмешь ее в жены после всего скандала, тебе придется за это заплатить. Можешь теперь поступать, как тебе заблагорассудится. Но меня потом не вини. Я тебя люблю. Я твой отец. Я делаю то, что полагаю своим неукоснительным долгом. Подумай об этом и дай мне знать свое решение.

Лестер вздохнул. Он видел, что спорить бессмысленно. Сейчас отец, вероятно, был готов поступить именно так, как сказал, – но поступит ли на самом деле? Исключит ли его из завещания? И что он сам может сделать, чтобы этому противостоять? Что может сказать? Может ли он оставить Дженни и оправдаться перед самим собой? Следует ли так поступить? Не пожалеет ли он? Лишит ли отец его наследства? Да нет же! Пожилой джентльмен все равно его любит – это видно. Отец обеспокоен, расстроен и не знает, что делать. Попытка принуждения разозлила Лестера. Подумать только, что его, Лестера Кейна, заставляют что-то сделать – и не просто что-то, а бросить Дженни. Он уставился в пол.

Старик Арчибальд понял, что его пуля угодила в цель.

– Что ж, – произнес наконец Лестер, – продолжать обсуждение сейчас нет смысла, это очевидно, да? Я не могу сказать, как поступлю. Мне нужно время подумать. На ходу такие решения не делаются.

Они посмотрели друг на друга. Лестер жалел о том, что так устроено общество и что его отец всем этим опечален. Кейн-старший жалел собственного сына, но намеревался дождаться того, как он поступит. Он не был уверен, что сумел перевоспитать и переубедить сына, хотя надеялся на это. Может быть, Лестер еще к нему вернется.

– До свиданья, отец, – сказал Лестер, протягивая руку. – Я, пожалуй, успею еще на поезд в два десять. Ты хотел от меня чего-нибудь еще?

– Нет.

Когда Лестер вышел, старик сел и задумался. Что за поворот карьеры? Что за конец великолепным возможностям? Что за дурацкое упорство в грехах и заблуждениях? Он покачал головой. Роберт, тот умней. Он и должен управлять бизнесом. Он холоден и консервативен. Вот бы и Лестер оказался таким. Кейн-старший думал и думал. Лишь спустя долгое время он наконец пошевелился. Отчего-то он все еще испытывал добрые чувства к своему блудному сыну.