Как мы все прекрасно знаем, первое впечатление, произведенное на соседей, редко остается в неизменности, и в данном случае оно просто не могло не измениться, поскольку было слишком уж положительным. Дженни была приятна взгляду и приветлива, но начали возникать различные слухи. Некая миссис Сомервиль, заглянув в гости к миссис Крейг, одной из ближайших соседок Дженни, сообщила, что ей известно, кто такой Лестер.

– Да, именно так. И знаете что, дорогая моя, – продолжала она, – его репутация чуть-чуть… – Она приподняла брови и слегка пошевелила рукой.

– Быть не может! – с любопытством в голосе отозвалась ее подруга. – На вид он весь такой серьезный, даже консервативный.

– В известном смысле так оно и есть, – отозвалась миссис Сомервиль. – Семейство у него из самых лучших. Но, как говорит мой муж, он связался с какой-то молодой женщиной… не знаю, о ней ли речь, но он представлял ее знакомым как мисс Горвуд или что-то в этом роде, а сам жил с ней в Норт-сайде как муж с женой.

Услышав эту довольно поразительную новость, миссис Крейг несколько раз цокнула языком.

– Да что вы говорите. Если вдуматься, наверное, это та самая женщина. Фамилия ее отца – Герхардт.

– Герхардт! – воскликнула миссис Сомервиль, вспоминая. – Конечно, так и есть. Похоже, с ней еще до того был связан какой-то скандал – во всяком случае, у нее уже имелся ребенок. Женился он на ней потом или нет, не знаю. Но если я правильно поняла, его семейство не желает ее признавать. По крайней мере, в здешних кругах ее не принимают.

– Как интересно! – воскликнула и миссис Крейг. – Подумать только, что он все-таки на ней женился – если женился, конечно. Но он в ней, кажется, души не чает. И ведь никогда не догадаешься, с кем тебя в наши дни судьба столкнет!

– Вот уж правда. В жизни иной раз столько всякого понамешано. Но я даже не сомневаюсь, что женщина эта, как вы говорите, на вид само очарование.

– Она просто прелесть! – отозвалась миссис Крейг. – И такая наивная. Успела мне понравиться.

– Ну, – заметила гостья, – может статься, это какая-то другая женщина. Я могу ошибаться.

– Да нет, не думаю. Герхардт! И она упоминала, что они жили в Норт-сайде.

– Тогда это точно она. Как странно то, что вы про нее говорите!

– И верно, странно, – протянула миссис Крейг, размышляя о том, как ей в будущем относиться к Дженни.

Слухи просочились и из других источников. Нашлись люди, которые видели Дженни и Лестера в коляске в Норт-сайде, где ее представляли как «мисс Герхардт», и которым были известны чувства семейства Кейнов. Все сходились в том, что Лестер – выдающаяся личность, что он вполне мог с тех пор на ней жениться, что ей, возможно, ужасно не повезло или, напротив, здорово повезло, но у нее есть прошлое и с этим нужно считаться. А женаты ли они на самом деле – кто знает? Конечно же, ее нынешнее богатство (вернее, богатство ее мужа, если это муж), их чарующий образ жизни, достоинство Лестера, красота Весты – все это помогало смягчить ситуацию в ее пользу, поскольку никакие разговоры не могли лишить ее теперешнего положения, если, конечно, оно – результат женитьбы. Видно, что она очень предупредительна, замечательная жена и мать и в целом слишком хороша, чтобы на нее сердиться.

Первая молния надвигающейся грозы ударила Дженни в тот день, когда Веста, вернувшись из школы, неожиданно спросила:

– Мама! А кто был мой папа?

– Его звали Стовер, дорогая, – ответила мать, пораженная мыслью, будто кто-то мог сказать что-то неодобрительное, будто пошли разговоры. – Почему ты спрашиваешь?

– А где я родилась? – продолжала Веста, не обратив внимания на встречный вопрос и озабоченная лишь тем, чтобы разобраться с собственной персоной.

– В Коламбусе, штат Огайо, мышонок. А что такое?

– Анита Боллинджер сказала, что у меня, если я хочу знать, не было никакого папы, что ты даже замужем не была, когда я родилась. Она сказала, что я вообще никакая не девочка, а никто. Я так разозлилась, что ее стукнула.

Дженни смотрела перед собой остановившимся взглядом. Анита Боллинджер была восьмилетней дочкой миссис Тимоти Боллинджер, которая посетила ее с визитом вскоре после того, как они поселились в Гайд-парке, и с тех пор неизменно вела себя по-добрососедски. Она производила впечатление очаровательной женщины, приветливой, исполненной достоинства, внимательной. Дженни всегда считала ее очень заботливой и готовой прийти на помощь, а тут ее дочка говорит подобное Весте. Где ребенок мог это услышать?

– Не обращай на нее внимания, милая, – постаралась, насколько возможно, успокоить ее мать. – Она ничего не понимает. Твоего папу звали мистер Стовер, ты родилась в Коламбусе. А драться с другими девочками нельзя. Если драться, они станут говорить всякие гадости – иногда даже не понимая, что говорят. Просто не трогай ее и больше с ней не водись. Тогда она ничего тебе и не скажет.

Объяснение было не самое убедительное, но Весту оно пока что устроило.

– Если она попробует меня стукнуть, то и я ее стукну, – стала она настаивать.

– Просто не подходи к ней, мышонок, ты меня слышишь? Тогда она и не будет к тебе приставать, – возразила ей мать. – Ссориться нельзя. Хорошие девочки так себя не ведут. Просто учись, а на нее не обращай внимания. Она не сможет с тобой ссориться, если ты ей не дашь.

Веста отправилась к себе, но Дженни много думала о случившемся, и не один день. Она не могла ничего сказать ни Лестеру, ни, естественно, кому-то другому, поскольку больше ей не с кем было говорить. Ей пришлось размышлять об этом, понимая, что среди соседей пошли разговоры, что ее прошлое сделалось темой для сплетен. Только откуда они узнали?

Но одно дело залечить единственную рану, и совсем другое, когда в одно и то же место приходится удар за ударом. Веста пока что не приносила из школы новых неприятных известий, но в один из дней Дженни, отправившись с визитом к миссис Хэнсон Филд, своей ближайшей соседке, которая прекрасно к ней относилась, несмотря на все слухи, оказалась случайно представлена миссис Уиллистон Бейкер, пившей там чай. Миссис Бейкер, жившая не столь близко, многое знала о Кейнах, о том, что случилось с Дженни в Норт-сайде, и о настроениях в семействе Кейнов. Эта худая, умная и энергичная женщина, чем-то напоминавшая миссис Брейсбридж, очень заботилась о качестве своих знакомств. Она всегда полагала, что миссис Филд разделяет ее строгий подход, и, обнаружив, что Дженни заходит сюда в гости и ее принимают, внешне не подала виду, но внутри была весьма раздосадована.

– Миссис Бейкер, это миссис Кейн, – представила ее миссис Филд с улыбкой на лице и в полной уверенности, что обе будут рады знакомству, тем более что Дженни в свои двадцать девять выглядела молодой и простой, словно полевой цветок. Миссис Бейкер окинула ее взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Миссис Лестер Кейн? – уточнила она.

– Да, – подтвердила миссис Филд.

– Вот как, – продолжила та ледяным тоном. – Я много про вас наслышана.

Она повернулась к миссис Филд, полностью игнорируя Дженни, и вернулась к своим комментариям относительно светской активности их общей знакомой.

– И в должной степени консервативна, – добавила она к ее характеристике в качестве аккуратного напоминания миссис Филд, что той стоит быть разборчивей насчет того, кому разрешено заходить в гости.

Дженни беспомощно стояла рядом, неспособная сформулировать мысль, уместную в столь неблагоприятной ситуации. Миссис Бейкер же немедленно объявила, что ей пора, хотя изначально намеревалась остаться куда дольше.

– У меня нет ни единой минуты. Я обещала миссис Нил, что обязательно сегодня к ней загляну. Я вас и так, наверное, успела утомить.

Она направилась к двери, даже не удостоив Дженни взглядом. Лишь уже выходя из комнаты, она посмотрела в ее сторону и холодно кивнула.

– С кем только не доведется иной раз познакомиться, – сообщила она напоследок хозяйке.

Миссис Филд не чувствовала в себе способности как-то защитить Дженни, поскольку ее собственное общественное положение было не слишком выдающимся, и она, как любая женщина среднего класса, пыталась соответствовать ожиданиям. Она не рискнула бы обидеть миссис Уиллистон Бейкер, которая стояла на общественной лестнице куда выше Дженни. С извиняющейся улыбкой она вернулась туда, где сидела Дженни, но была при этом несколько взвинчена. Дженни, само собой, находилась не в своей тарелке. Она рассчитывала на веселую и приятную беседу, однако сейчас обе могли выдавить из себя разве что какие-то бестолковые фразы, лишь бы не молчать. Наконец Дженни придумала какой-то повод, чтобы отправиться домой. Случившееся больно ее ранило, да и миссис Филд, видимо, теперь понимала – само знакомство с ней было ошибкой. Больше взаимных визитов не будет, она это знала. Притом рядом все это время не было никого, кто мог бы помочь, удержать от мыслей о том, что ее жизнь – сплошная неудача, что исправить уже ничего невозможно, да и будь даже возможно, все равно не получилось бы. Лестер не намеревался на ней жениться и выправить ее положение. Ею владела глупая идея, что, женись он на ней, все каким-то образом изменится, но она не имела ни малейшего представления о том, сколь долгую и тяжкую борьбу за то, чтобы она вошла в его круг, ему пришлось бы вести, решись он на такое.

К несчастью для Дженни, она пока что не понимала, насколько сильно повсеместное общественное расслоение, которое управляет жизнью людей почти что помимо их воли, разве что они окажутся особенно могучи и агрессивны, да и в этом случае успех часто не на их стороне. Она знала, что семейство Лестера настроено против нее, но не знала, что общество требует много такого, чего не достичь ни богатством, ни знатностью, – общество того рода, который предпочитал Лестер. Он (если оставить в стороне его любовь к Дженни) обожал в людях сообразительность, остроту реплик и даже некоторое высокомерие. Это правда, что, если за всем этим не стояли глубокий ум и чувства, он яростно возражал бы, но в противном случае его эти качества крайне привлекали. С этой точки зрения ему мало кто подходил, хотя такие были, и к его удовольствию – в его кругу. К ним относилась Летти Пейс, девушка, которой Лестер весьма интересовался, пока не влюбился в Дженни, но она с тех пор вышла замуж за богатого и деловитого Малкольма Джеральда и уехала в Европу. Еще была миссис Брейсбридж, а также миссис Ноулз из Цинциннати, с которой он мог с удовольствием поболтать, а иной раз и серьезно побеседовать о сложных материях. У них не было того, что имела Дженни, однако было нечто иное – иногда почти столь же привлекательное. Он несколько раз пытался прояснить для самого себя, что именно его привлекает в Дженни, и наконец пришел к выводу, что дело в ее отношении к жизни – простом, добром, сочувственном, с отзвуком прирожденной силы характера, подобным доносящейся издалека мелодии органа. В ней было что-то такое, он мог за это поручиться собственной жизнью. Он знал, что не интересуется глупцами и не желает с ними связываться. В Дженни же было нечто – мощное эмоциональное притяжение, которое его не отпускало.

В их нынешней семейной жизни стала проявляться еще одна ее сладостная сторона. Если исключить поведение разнообразных лиц, кто первоначально, поскольку богатство и утонченность новых соседей были очевидны, поторопился обозначить дружественные намерения, и кто впоследствии, когда стало известно об их прежних отношениях, начал демонстрировать посредством замечаний, намеков, отсутствия визитов или даже, применительно к Дженни, прямых оскорблений, что они не желают иметь ничего общего с домохозяйством или людьми, чей моральный облик подозрителен (Лестер о таком поведении пока что ничего не знал, поскольку Дженни ему не рассказывала), то атмосфера в доме была вполне счастливая. Еще в норт-сайдской квартире выяснилось, что Дженни – прекрасная домохозяйка, спутница жизни, подруга и помощница. На новом месте все эти качества, нисколько не умалившись, проявили себя даже с большей пользой. После усилий, пришедшихся на первые недели, по настоянию Лестера она оставила попытки делать что бы то ни было помимо общего руководства. Как уже упоминалось, на то, чтобы исполнять обязанности, ранее приходившиеся на долю наемного работника, теперь имелся Герхардт, который делал все куда более ответственно и эффективно. Несмотря на свой возраст – а он был уже изрядно стар и сделался раздражительным, сварливым, подозрительным, – он день напролет возился в доме и на участке, собирал сучья и принесенные ветром бумажки, обменивался приветствиями с конюхом, почтальоном, молочником, разносчиком газет и любым другим, кто имел постоянное или временное отношение к его хозяйству. Из житейской пучины, в которой любая жизнь, и в первую очередь собственная, казалась ему бессмысленной и где кроме смерти нечего было и желать, Герхардт вознесся туда, где чувствовал, что ему еще отпущено какое-то время и он способен сделать для мира кое-что существенное. К Лестеру он теперь ощущал мужское расположение, поскольку этот джентльмен относился к нему с вниманием и неизменной вежливостью, и был склонен отныне считать все, что Дженни утверждает насчет замужества, безусловной истиной, ведь ее дом был столь великолепен, а те, кто его посещает, явно были уверены, что все тут в порядке – да и как иначе? Так что он занимался своими многочисленными обязанностями, недовольный, если хоть что-то в доме делалось без его участия.

Одной из таких обязанностей – или причуд характера, как это виделось и Лестеру, и Дженни – было следовать по всему дому за Лестером, Дженни или слугами, выключая газовые и электрические лампы, которые случайно оставили гореть, и жалуясь на расточительность. Дорогая одежда Лестера, которую тот без тени сомнения выкидывал, проносив несколько месяцев, была для бережливого старика-немца постоянным поводом для жалоб. Он горевал над замечательными ботинками, выброшенными оттого, что на коже появилось несколько складок, слегка сбился каблук или протерлась подошва. Герхардт требовал отдавать их в починку, но Лестер о том и слышать не хотел. На жалобный вопрос старика, что не так с «этими башмаками», он попросту отвечал, что те сделались неудобными.

– Что за расточительность! – упрекал Герхардт Дженни. – Что за ненужные траты! Ничего доброго из этого не выйдет. Настанет день, когда все сменится нуждой.

– Он ничего тут не может поделать, папа, – выгораживала Лестера Дженни. – Его так воспитали.

– Ха! Тоже мне воспитание. Эти американцы ничего не смыслят в экономии. Им бы в Германии хоть немного пожить, поняли бы тогда, чего стоит лишний доллар.

Кое-что из этого доходило до Лестера посредством Дженни, однако он лишь улыбался. Герхардт его забавлял.

Одной из печалей Герхардта в эти дни было то, как Лестер расходует спички. У него имелась привычка чиркнуть спичкой во время беседы, подержать ее в руке и выкинуть, так и оставив сигару незажженной. Иногда прежде, чем сигара наконец будет раскурена, уходило две-три минуты и множество спичек. В одном углу веранды имелось место, где он любил присесть весенними или летними вечерами, чтобы покурить. Дженни присаживалась вместе с ним, в результате куча спичек зажигалась и летела потом вниз. Подстригая траву, Герхардт не раз находил там, к своему ужасу, не десяток-другой, но буквально несколько коробков полусгоревших спичек, гниющих под опавшими листьями. То, что он был при этом расстроен, еще мягко сказано. Собрав обличительные улики – немалое их множество – на газету, он тащил их в комнату, где сидела за шитьем Дженни.

– Посмотри, что я нашел! – требовательно восклицал он. – Ты только взгляни! Только взгляни! У этого человека чувства экономии меньше, чем у… чем у… – Он был не в силах подобрать подходящее слово. – Он сидит и курит, а со спичками вот что делает. Коробок стоит пять центов, целых пять. Как только можно так себя вести и рассчитывать на достаток, хотел бы я знать? Только взгляни!

Дженни глядела и качала головой.

– Лестер такой транжира.

Герхардт нес находку в подвал. По крайней мере там их можно сжечь в печке. Он бы использовал их, чтобы собственную трубку раскуривать, зажигая от огня в печи, но для этого лучше годились старые газеты, которые у него тоже хранились целыми пачками – еще одно свидетельство прискорбных мотовских наклонностей его хозяина и повелителя. Работать в таком месте было очень печально. Почти все здесь было против него. Он продолжал со всей присущей ему отвагой сражаться с тратами и постыдной расточительностью, но желанной победы так и не достиг.

Венцом его экономии стало отношение к выброшенной Лестером одежде. Герхардт мог бы ушить все его старые костюмы под свой размер, будь у него шанс их носить, но при его собственной рачительности это было исключено. Его одежда никогда не изнашивалась. Он надевал один и тот же черный костюм – перешитый портным из сделанного Лестером не один год назад капиталовложения – в церковь каждое воскресенье, раз за разом. Если чуть напрячь воображение, можно было сделать вид, что ботинки Лестера подходят ему по размеру – он носил и их. То же и с галстуками, черными во всяком случае, они были в полном порядке. Знай он, где перешить рубашки Лестера, он бы так и делал, с бельем же Герхардт управлялся сам, одолжив по дружбе иголку у кухарки. Носки Лестера, само собой, вполне годились. Так что расходов на одежду Герхардта не требовалось.

Прочие оставшиеся от Лестера предметы гардероба – обувь, рубашки, воротнички, костюмы, галстуки и все остальное – он хранил неделями и месяцами, после чего, в печальном и мрачном настроении, приглашал портного, скупщика старой одежды или же обуви, чтобы продать все вместе по максимально возможной цене. Из этого процесса он вынес знание, что все старьевщики – хищники и что их причитаниям не следует верить ни в малейшей степени. Каждый лгал. Каждый уверял, что крайне беден. Некоторые при закупках даже пускали слезу, жалуясь на нищету, притом что на деле купались в деньгах. Герхардт проверял их россказни, шел за ними следом и сам мог убедиться, что они делают с купленным.

– Жулики! – возмущался он. – Предлагают мне десять центов за пару обуви, после чего я вижу, как эти самые ботинки висят у входа в лавку за два доллара. Сущий грабеж! Бог ты мой! Вполне могли бы мне доллар заплатить.

Дженни улыбалась. Как правило, жаловался он только ей одной. Деньги он, впрочем, оставлял себе, и она подозревала, что у него где-то припрятана небольшая сумма. На деле он отдавал большую часть своей любимой церкви, где считался образцом добропорядочности, честности и веры – по сути, вообще всех достоинств, которым положено сопровождать истинно благочестивую старость.

В дополнение к Герхардту в доме имелась кухарка миссис Фрисселл, которую Герхардт также считал бессмысленной тратой, не переставая удивляться, что Дженни не позволено готовить самой. Присутствовала также Жанетта Стивенс, весьма старательная и миловидная служанка, которая сверх всякой меры обожала Дженни и Лестера, отлично прислуживала за столом, любила уделять внимание домашним мелочам и считала Весту и Герхардта как членов семьи по-своему идеальными. С тремя столь совершенными помощниками самой Дженни было особенно нечего делать, но на ней оставалось все, связанное с общим руководством. Днем она ходила из комнаты в комнату, контролируя, как идут дела. Она следила, чтобы все было в порядке и в должном соответствии. Нужно было проверять столовое серебро – не потемнело ли; иметь достаточный запас постельного белья; отправлять в стирку вещи Лестера и всех остальных. Из опыта работы у миссис Брейсбридж и советов Лестера она знала, что нужно просто стоять и распоряжаться, а Жанетта приведет в порядок все указанное. Большую часть она вполне могла бы сделать и сама, но Лестер неоднократно советовал ей так не поступать.

– Способ тут только один, – настаивал он. – Пусть кто-то другой сделает работу, твое дело – убедиться, что она сделана. Так ты больше узнаешь, добьешься лучших результатов и будешь яснее видеть, что происходит. Твои руки и голова должны быть свободны. Тогда ты сможешь думать.

Она старалась следовать его совету.

Во многих отношениях она научилась понимать его даже лучше, чем он себя сам. Она понимала перемены его настроения – что означают пасмурные дни; как приближение дождя или снегопада делает его грубым и раздражительным; много или мало он съест за завтраком – она определяла это по звуку его голоса сразу после пробуждения. Дженни почти что по часам могла рассчитать, когда он захочет того или иного, чем он занят, как себя чувствует. Ее интуиция по отношению к нему достигла такой степени, что она могла по движению его головы или наклону плеча определить, когда он хочет чего-то или думает о чем-то, чего не желает произносить вслух. Ее взгляд скользил по нему, и ей делалось ясно, быть может, посредством телепатии, о чем именно речь. И оно тут же, если имелось в наличии, появлялось перед ним. Иногда Лестер улыбался, иногда вообще ничего не говорил, но признавал эту ее способность за окончательное доказательство совместимости их характеров. За завтраком, за ужином, в ванной, когда он брился – всякий раз она в точности знала, что ему требуется, и приносила.

– А, вот оно где, – говорил он непринужденно, почти не замечая, что она предчувствовала его потребность. Он сделался так от нее зависим, что даже несколько раздражался, если ее не оказывалось под рукой.

Все это время, несмотря даже на постепенную перемену погоды в общественной жизни, Дженни жила такой жизнью, о которой могла лишь мечтать. Лестер, несмотря на посещавшие его иной раз сомнения в мудрости выбранного пути, обожал обнимать ее своими сильными руками и, целуя, добродушно рассказывать в общих чертах, как у него дела.

– Все в порядке? – спрашивала она, когда он вечером возвращался домой.

– Еще бы! – отвечал он, или: – Само собой! – чтобы потом ущипнуть ее за подбородок или щечку.

Она следом за ним проходила в комнаты, а Жанетта, всегда наготове, принимала его пальто и шляпу. Зимой они усаживались в библиотеке перед разожженным большим камином. Весной, летом или осенью он предпочитал выходить на крыльцо, с одного угла которого открывалась панорама газона и улицы вдалеке, чтобы выкурить перед ужином сигару. При этом он обычно рассказывал о чем-то, что случилось или должно было случиться – отец намерен пересмотреть процентную систему вознаграждения пожилых работников; или сделалось нелегко нанять помощников, у которых хватает соображения претворять в жизнь его планы; или он подумывает съездить с ней отдохнуть дней на семь-десять в Маунт-Клеменсе, Уайт-Салфэре или Саратоге. Его интересовало многое – качество стрижки газона, здоровье лошадей, состояние соседского дома, чья-либо болезнь или смерть. Дженни присаживалась к нему сбоку на стул и перебирала его волосы. Иногда она терлась о его макушку щекой и гладила ему руку.

– Твои волосы, Лестер, даже не начинают редеть, ты рад? – говорила она. Или: – Зачем ты так морщишь лоб? Не нужно этого. Ты сегодня утром галстук не переменил, уважаемый. Отчего это? Я ведь для тебя новый приготовила.

– Забыл, – отвечал он, или прогонял со лба морщины, или говорил, что если до сих пор не начал лысеть, то скоро начнет наверняка. Она гладила ему шею и висла у него на руке, когда он вставал, чтобы пройтись, потому что знала, что он этого от нее ждет.

В гостиной или библиотеке, где их могли видеть Веста и Герхардт, она вела себя с такой же любовью, хотя и чуть сдержанней. Она обожала различные головоломки и, если ей попадалась новая, обязательно ее покупала. Лестеру и самому нравилось это занятие. Если нужно, он мог часами трудиться над особенно сложной, пока не найдет решение. Дженни тоже была довольно сообразительна. Иногда она подсказывала ему, что делать, и была при этом очень довольна собой. Или же просто стояла у него за спиной и наблюдала, положив подбородок ему на голову и обвив руками шею. Он не возражал и был счастлив купаться в ее любви. Ее мягкость, чувствительность, такт создавали чрезвычайно приятную атмосферу, но больше всего его привлекали ее молодость и красота. Он и сам чувствовал себя молодым, забывал про возраст и мог убедить себя в том, что вокруг все еще беззаботная атмосфера его детства. Если Лестеру в себе что-то и не нравилось, так это то, что ему предстояло увянуть и сделаться бестолковым старцем. Он ненавидел эту перспективу, не полагал ее неизбежной и намеревался избегнуть такого конца, если получится. «Или останусь молодым, или молодым умру» – такой была одна из его любимых присказок, и Дженни начала его понимать. Она радовалась, что сама сейчас молода – радовалась за него. Если она постарается, он всегда будет чувствовать себя молодым, и она была лишь рада стараться.

Едва ли не самым ярким звеном во всем домохозяйстве была подрастающая и взрослеющая Веста, которую Лестер постепенно все сильней обожал. С тех пор как они уехали с Шиллер-стрит и он смог видеть ее в приятной домашней обстановке, она стала нравиться ему больше прежнего. Он обнаружил, что Веста очень быстро все схватывает; по вечерам она сидела за большим столом в библиотеке, штудируя учебники, Дженни шила рядом, а Герхардт одну за другой читал свои бесконечные немецко-лютеранские газеты, к которым теперь имел доступ. Его заметно печалило, что Веста не может ходить в лютеранскую приходскую школу, но Лестер ни о чем подобном и слышать не желал.

– Не требуется нам этих твердолобых немецких премудростей, – сказал он Дженни, когда она сообщила ему о жалобах Герхардта. – Государственные школы – то, что нужно любому ребенку. Передай ему, чтобы от нее отстал.

Иногда совместно проведенное время для всех четверых было по-настоящему замечательным. Лестеру нравилось поставить семилетнюю школьницу перед собой между коленей, чтобы поддразнить. Он любил выворачивать наизнанку так называемые факты жизни, обсуждать ее парадоксы и наблюдать, как со всем этим справляется развивающийся детский ум.

– Что такое вода? – мог спросить он ее и, услышав в ответ «то, что мы пьем», непонимающе вглядеться и уточнить: – Это правда, но что она такое? Вас что, этому не учат?

– Но это правда то, что мы пьем, разве нет? – упорствовала Веста.

– Тот факт, что мы ее пьем, не объясняет, что она такое, – отвечал он. – Спроси сама учителя, что такое вода. – И оставлял ее с этой животрепещущей проблемой в юной душе.

Пища, фарфор, ее собственное платье, все что угодно разлагалось им на химические составляющие, после чего Лестер оставлял ее разбираться в тех туманных соображениях, что за поверхностным видом вещей кроется что-то иное, пока она не пришла от него в полный восторг. Прежде чем отправиться утром в школу, Веста обязательно демонстрировала ему, как хорошо сегодня выглядит, – привычка, порожденная его постоянными критическими замечаниями относительно ее внешнего вида. Он хотел, чтобы она выглядела красиво, настаивал на том, чтобы ей повязывали большой голубой бант, чтобы с наступлением осени не забывали сменить туфельки на сапожки и чтобы цветовая гамма ее одежды соответствовала цвету лица и характеру.

– Характер у ребенка легкий и веселый. Не нужно надевать на нее ничего темного, – заметил он однажды.

Дженни поняла, что в этом с ним следует консультироваться, и часто говорила:

– Беги к папе, пусть посмотрит, как ты выглядишь.

Веста подбегала к нему, быстро кружилась на месте и всякий раз спрашивала:

– Ну как?

– Да. Все в порядке. Можешь идти.

И она шла.

Он так ею гордился, что по воскресеньям, а иногда и в будние дни, когда они с Дженни отправлялись кататься, Лестер обязательно сажал Весту между ними. Он настоял, чтобы Дженни отправила ее в танцевальную школу, чем разгневал и опечалил Герхардта.

– Такое пренебрежение к религии, – пожаловался он Дженни. – Вся эта дьявольская чепуха. А теперь еще танцы. Чего ради? Чтобы сделать из нее негодницу – существо, которого следует стыдиться.

– Нет же, папа, – возразила Дженни. – Тут нет ничего дурного. Это ужасно хорошая школа. Лестер говорит, что ей нужно туда ходить.

– Лестер, Лестер, опять Лестер! Много он знает о том, что хорошо для ребенка. Картежник, и пьет виски!

– Хватит, папа, не надо так говорить, – с теплотой отвечала Дженни. – Он хороший человек, и ты это знаешь.

– Ну да, ну да. Хороший. В чем-то может статься. Но не в этом. Нет.

Он ушел с причитаниями, хотя в присутствии Лестера ничего не сказал.

Это правда, что в подвале в немалом количестве хранились пиво, виски, наливки и ликеры и что Лестер их пил. Не отказывался и сам Герхардт, если хорошенько попросить. Напитки всегда стояли на столе. Только если он гневался, виски оказывался пороком, как вот сейчас.

Старого Герхардта так заботило, чтобы Веста хорошо училась, что он стремился постоянно контролировать ее занятия.

– Почему ты бросила учебник? – восклицал он, если она вставала из-за стола, чтобы подойти к окну или сбегать к роялю, или просто оставляла свое занятие, чтобы его поддразнить. Его требования не действовали на девочку, поскольку она давно обнаружила, что его сварливая грубость применительно к ней ничего не значит.

– Снова ты за свое, – говорила она, дергая его за рукав или гладя седую щеку. После этого Герхардт уже не сопротивлялся. Он терял над собой контроль – что-то поднималось изнутри и перехватывало горло. Он жаждал внимания и любви и, получив все это от Весты, своей малышки, уже не волновался о том, что она там делает.

– Опять эти твои штучки! – восклицал он. Веста в ответ тянула его за ухо. – Перестань! Хватит уже!

Впрочем, трудно было не заметить, что переставать от нее не требовалось, а равно и возвращаться к учебникам, если она сама того не захочет. Герхардт терял всяческое желание командовать девочкой, если она сама того не желала.