После бури на какое-то время воцарились покой и тишина. На следующий день Дженни отправилась за Вестой. Сложностей в объяснениях со шведской нянькой не возникло, здоровье Весты оказалось подходящим поводом. За этим последовало воссоединение матери и дочери в доме, насчет которого уверенности пока не было, но радость от этого события превзошла многие из печалей. «Теперь я смогу как должно о ней заботиться», – думала Дженни и три или четыре раза за день ловила себя на том, что тихонько напевает.

Поначалу Лестер появлялся лишь изредка. Он пытался убедить себя, что ему следует что-то предпринять в отношении перемен в собственной жизни – то есть в отношении неизбежного разрыва отношений, о котором он говорил. Ему не нравилась мысль, что в квартире ребенок – тем более вот этот самый. Но, промучившись так некоторое время в соответствии с собственными планами, он все же начал возвращаться в квартиру почаще. Несмотря на все недостатки, она оставалась местом, где его ждали мир, покой и значительные личные удобства.

В первые несколько дней по возвращении Лестера Дженни было нелегко понять, как все обустроить – как добиться, чтобы подвижная, беспокойная, почти неуправляемая девочка не мешала серьезному, внимательному к другим и озабоченному коммерческими вопросами мужчине. Она знала, что за Вестой нужно внимательно приглядывать, иначе та от него не отстанет. В первый же вечер, когда Лестер позвонил и предупредил о своем приходе, она весьма строго предупредила Весту, что дядя очень вспыльчив, что он терпеть не может детей и что к нему поэтому нельзя приближаться.

– Не надо болтать, – сказала она, – не нужно задавать вопросов. Мама сама спросит, что тебе нужно. И ни в коем случае его не трогай.

Веста с серьезным видом пообещала, но идея беспрекословного подчинения не сказать чтобы глубоко запала ей в душу.

Лестер пришел в семь. Дженни, которой стоило больших усилий нарядить Весту так, чтобы она выглядела как можно более привлекательно, ушла в спальню внести последние штрихи в собственный туалет. Весте было велено находиться в кухне. Вместо этого она последовала за матерью до двери гостиной, где ее легко можно было заметить. Лестер повесил шляпу и пальто, повернулся и увидел ее в первый раз. Он сразу отметил, что она очень мила – одетая в белое фланелевое платье в голубой горошек с отделкой из синих звездочек на воротнике и манжетах, в белых чулочках и желтых туфельках. Веселые рыжие кудряшки обрамляли лицо. Картину дополняли голубые глаза, розовые губки и розовые же щечки. Лестер смотрел на нее, почти уже собравшись что-то сказать, но удержался. Веста потупила взгляд и удалилась.

Когда Дженни вышла, он упомянул о появлении Весты.

– Довольно милое дитя. Долго тебе пришлось ее уговаривать?

– Не особенно, – ответила она.

Дженни вышла в столовую, и до него донесся первый обрывок разговора между матерью и дочерью.

– Кто это? – спросила Веста.

– Тс-с. Это твой дядя Лестер. Разве я не просила тебя помолчать?

– И твой дядя тоже?

– Нет, радость моя. Хватит болтать. Беги в кухню.

– Он только мой дядя?

– Да. Беги скорей.

– Хорошо.

Против собственного желания Лестер улыбнулся.

Чем бы все кончилось, окажись девочка малопривлекательной, уродливой, капризной или всем вместе, трудно представить. Даже будь Дженни чуть менее тактичной, хотя бы поначалу, у него могло бы остаться неблагоприятное впечатление. Однако естественная красота девочки в сочетании с мягкой предупредительностью матери, не выставлявшей ее напоказ, послужила тому, что у него осталось лишь мимолетное впечатление чего-то юного и невинного, что не может не радовать глаз. Прошло три часа, за которые он видел ребенка лишь единожды, когда только вошел, но впечатление не отпускало. Так вот она какая, дочь покойного и оплаканного сенатора Брандера, который, останься тот жив, женился бы на Дженни!

Очевидно, что столь успешное знакомство не могло не привести к благоприятным последствиям. Дженни с большой предусмотрительностью переоборудовала спальню служанки в комнату для игр, где Веста и оставалась во время визита Лестера. Особых свидетельств принуждения, насколько он мог судить, не было заметно, и в доме царил покой. Дженни любила свою малышку и именно любовью добилась от нее послушания. От внимания Лестера это не ускользнуло.

Как-то вечером, когда он сидел дома и, по своему обыкновению, тщательно рассматривал в уме ситуацию, его поразила мысль, что Веста была у Дженни все эти годы. Притом что она никогда не имела ее при себе, будучи с ним, и не дала ни малейшего повода заподозрить, что мысли ее заняты ребенком, она, и это был совершенно очевидно, очень любила Весту, а Веста – ее.

– Удивительно, – произнес он. – Что за необычная женщина.

Однажды утром Лестер сидел в зале у окна, читая газету, когда ему показалось, будто он слышит какое-то движение. Повернувшись, он с удивлением заметил, что его сквозь щель приоткрытой двери разглядывает большой голубой глаз, что и вправду было весьма неожиданным. Обычный глаз при подобном конфузе немедленно бы исчез, но этот, оказавшись куда более храброго десятка, остался на своем месте, не проявляя ни малейшего стыда и явно надеясь смутить его самого. В то же самое время глаз был изумленным, таращился на него в своей невинности, и подобная комбинация наглости и простоты лишила его способности серьезно рассуждать. Он еще раз с самым серьезным видом оторвал взгляд от газеты. Глаз был на месте. И еще раз. Глаз все там же. Закинув ногу на ногу, он посмотрел еще раз. Надо же, глаз исчез.

В появлении глаза, самом по себе малозначительном, присутствовал, однако, спасительный оттенок комичности, к которой Лестер был весьма восприимчив. Совершенно не собираясь проявлять мягкости по поводу случившегося, он обнаружил, что таинственное явление подействовало на его сознание подобно легкой щекотке и что уголки его рта чуть шевелятся, собираясь изогнуться вверх. Не поддаваясь этому чувству, он углубился в газету, но случай отчетливо ему запомнился. Юная искательница приключений произвела на него первое по-настоящему важное впечатление.

Вскоре после того, тоже утром, когда Лестер сидел за завтраком, спокойно пережевывая мясо и изучая газету, случился другой визит – уже не такой банальный. Весту Дженни покормила раньше и усадила играть самостоятельно, пока Лестер не уйдет. Она сидела с ним за столом и наливала кофе, когда вдруг появилась Веста и деловито прошествовала через столовую. Лестер поднял голову, Дженни порозовела и встала.

– Что случилось, Веста? – спросила она, направляясь за ней следом.

Веста, однако, к тому моменту успела достичь кухни, ухватила там маленькую метелку и вернулась, сияя комичной решимостью.

– Мне метелка нужна! – объявила она и спокойно двинулась обратно, Лестер же при виде столь явного присутствия духа снова внутренне дрогнул, на этот раз позволив появиться на губах легчайшей тени улыбки.

За этим последовали другие эпизоды, в том числе мытье стекол, когда Веста с закатанными рукавами усердно терла одно из окон в зале, словно маленькая амазонка, и некое недоразумение на лестничной площадке, в исходе которого одна из его участниц осталась не вполне уверена; Лестер услышал ее восклицание в адрес матери: «А вот пусть она меня не трогает, а то?» – и не смог сдержать усмешки.

«Вот это неплохо было, – подумал он. – „А то?“» И он снова улыбнулся.

В результате всего этого его чувство неприязни к девочке постепенно исчезло и сменилось своего рода терпимостью, признанием за ней достоинств человеческого существа. Далее последовало открытое предложение, чтобы Веста сидела с ними за столом.

– Раз уж она здесь живет, то пусть хоть иногда будет с нами, – предложил он, и Дженни, которую он этими словами вроде как объявил ответственной за то, что та не показывает Весту, послушно ее привела.

События последующих шести месяцев еще более ослабили недовольство, до сих пор владевшее Лестером. Пусть даже он и не смирился с не вполне высокоморальной атмосферой, в которой жил, и втайне ощущал, что в произошедшем ранее много низкого и позорного, однако в доме, который он в итоге обрел, ему было столь уютно, что он не мог заставить себя от него отказаться. Слишком тот напоминал пуховую перину. Дженни его боготворила. Безусловная свобода, которой он пользовался в отношении своих прежних связей в обществе, в сочетании с покоем, простотой и любовью, ожидавшими его дома, манила слишком сильно. Он продолжал жить той же жизнью, и по мере этого в нем росло и росло чувство, что стоит все оставить как есть.

За этот срок несколько окрепли и его отношения с маленькой Вестой. Благодаря собственной забавной смекалистости и тому, что Дженни охраняла его от ее назойливости, Веста, как выяснилось, развлекала его куда больше, чем он мог ожидать от ребенка, тем более такого. Он не привык к детям и никогда не водил с ними достаточно близкого знакомства, чтобы понять, сколь привлекательным может оказаться сообразительное и симпатичное дитя. Лестер был склонен считать, что ребенок обязательно окажется досадной помехой, но в этой мысли уже успел благополучно разочароваться. Теперь же он обнаружил, что в действиях Весты явно наличествует юмор, и привык ожидать очередного его проявления. В результате за завтраком и ужином, как он ни пытался не выказывать внимания к любым ее поступкам, ее неугомонная индивидуальность так бросалась в глаза, что долго сохранять спокойствие не удавалось. Она постоянно делала что-то интересное, и, хотя Дженни присматривала за ней с заботой, которая сама по себе сделалась для него откровением, Веста все равно исхитрялась обойти любые ограничения и весьма кстати что-нибудь заявить. Как-то раз, к примеру, когда она пилила большим ножом на большой тарелке свой маленький кусочек мяса, Лестер заметил Дженни, что стоило бы купить ей детский столовый набор.

– Она с такими ножами едва справляется.

– Да, – немедленно отозвалась Веста, – мне нужен маленький ножик. У меня ведь ручка маленькая.

Она подняла вверх свою ладошку. Дженни, никогда не знающая, чего ожидать дальше, заставила ее опустить руку, Лестер же с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться.

Вскоре после этого, тоже за завтраком, она, наблюдая, как Дженни кладет сахар в чашки себе и Лестеру, вмешалась:

– Мама, можно мне тоже два кусочка?

– Нет, милая, – ответила Дженни, – сахар тебе не нужен. Ты ведь молоко пьешь.

– А вот у дяди Лестера два кусочка, – возразила Веста.

– Верно, – сказала Дженни, – но ты у нас маленькая девочка. Потом, за столом нельзя говорить такие вещи. Это неприлично.

– А дядя Лестер слишком много сахара ест, – немедленно объявила Веста, в ответ на что наш гурман широко улыбнулся.

– Ну, я бы так не сказал, – заметил он, впервые снисходя до прямого к ней обращения. – Но вышло очень похоже на басню про лису и виноград. – Веста в ответ улыбнулась, лед тем самым был расколот, и с тех пор она могла трещать без ограничений.

Были и другие интересные ему события. Как-то раз он, придя домой, застал Дженни сидящей на полу. Она строила для своей малышки игрушечный домик из кубиков, а Веста с большим любопытством за ней наблюдала.

– Мама, а где теперь труба? – спросила она, разбрасывая кубики.

Дженни улыбнулась ему и встала.

– Не буду вас тревожить, – сказал Лестер. – Играйте, а я прилягу и почитаю.

– Не уходи, мама, – захныкала Веста. – Не уходи.

– Мама достроит домик в другой раз, – сказала Дженни, целуя дочь в щечку. Ему это понравилось. В этом было нечто милое и драгоценное.

В другой раз он услышал, как Дженни рассказывает Весте сказку про поросенка и волка, в которой последний «пыхтел и кряхтел», изо всех сил пытаясь сдуть домик поросенка.

Веста, возбужденная развитием сюжета, тоже «пыхтела и кряхтела» вслед за матерью в критические его моменты.

– А на этот раз волк его поймал? – спросила она с неподдельным интересом, заглядывая матери в лицо.

– Нет, моя милая, – услышал он слова Дженни. – Поросенок бежал и бежал, волк гнался за ним, но поросенок первым добежал до двери и захлопнул ее перед самым носом волка. Бах! Вот так.

Лестер улыбнулся.

– А далеко ему пришлось бежать? – с сочувствием продолжала Веста.

– Довольно далеко, да. По склону холма к самому подножию, – объяснила Дженни.

– И он устал? – проницательно уточнила девочка.

– Ха! Ха! – негромко усмехнулся Лестер. – «И он устал?» Вот это неплохо было.

Чуть позже он вышел из комнаты посмотреть, как Дженни переодевает дочку и укладывает спать. Он понемногу начал обожать малышку за ее сообразительность.

– Она у тебя умница, – заметил он как-то раз Дженни. – С первого раза все схватывает.

Он даже попытался сам разговаривать с Вестой и наконец добился успеха, рассказывая ей забавные истории про клоунов в огромных башмаках – плакатами, возвещающими о приезде цирка, был сейчас увешан весь город, – и про дрессированных тюленей, которых ему как-то довелось видеть.

– Я тоже хочу тюленя! – воскликнула Веста, когда Лестер окончил рассказ.

– Ну еще бы, – заметил он, – вот только держать его дома будет нелегко. Тюленям нужно много воды. А у нас тут ее маловато.

– Можно, я его тогда в ванне поселю? – спросила Веста.

– Ну и весело же ему будет в ванне, – расхохотался Лестер. – Плавай сколько влезет!

Подошла Дженни, чтобы ее забрать. Ей тоже было смешно, но она побаивалась, что Веста утомит Лестера. Та же была совершенно уверена, что план относительно тюленя вполне выполним.

В конце концов Лестер начал чувствовать девочку своей; он был готов обеспечить ей долю в возможностях, обусловленных его деньгами и положением – при том, разумеется, условии, что он останется с Дженни и они сумеют договориться о таком положении вещей, которое не войдет в заметное противоречие со стоящим за его спиной миром, о котором ему постоянно приходилось помнить.