Прошло совсем немного, какой-то месяц, и Дженни объявила, что Лестер намерен на ней жениться. Само собой, визиты Лестера успели проложить к тому дорогу, и все выглядело вполне естественно. К тому времени на Дженни в семье стали смотреть как на довольно неординарную личность, поскольку с ней все время что-нибудь происходило. Она была знакома с поразительными людьми, успела немного посмотреть мир и постоянно делала что-то необычное. Герхардт, тот единственный человек, которого она по-настоящему хотела убедить, разумеется, сомневался. Он не понимал, как такое в принципе возможно. Хотя, может статься, все и в порядке. Лестер во всех отношениях производил впечатление приличного человека – пожалуй что, даже и слишком приличного, но почему бы и нет, после Брандера-то? Раз уж в Дженни был способен влюбиться, как бы он отвратительно себя при том ни повел, сенатор Соединенных Штатов, то почему бы и бизнесмену не влюбиться в нее? Он много об этом думал и в конце концов решил, что, пожалуй, все в порядке, но лишь после долгих разговоров с женой. Последней пришлось искать объяснение двум поездкам в коляске, на которые Лестер брал Дженни в оба своих визита. Она высказала предположение, что столь приличному человеку вполне естественно не желать слишком долго задерживаться в столь бедном жилище (что было правдой), и Герхардт с ней до определенной степени согласился. Что плохого, если кто-то в воскресенье едет кататься? Когда через миссис Герхардт стало известно, что Лестер попросил руки Дженни и собирается перевезти ее в Чикаго, дети решили, что для нее все складывается замечательно. Герхардт же нахмурился.

– Про ребенка она ему рассказала? – спросил он.

– Еще нет, – ответила жена.

– Еще нет, еще нет. Вечно какие-то недомолвки. Думаешь, он захочет ее в жены, если узнает? К этому подобное поведение и приводит. Ей теперь придется изворачиваться, как воровке. Даже фамилию ребенку дать нельзя будет.

Герхард вернулся к своей газете и своим мрачным мыслям. Его собственная жизнь казалась ему сплошной неудачей. Делать, однако, было нечего, оставалось лишь ждать. Может, со временем все окажется не столь уж катастрофическим. В отношении себя самого он лишь ждал, когда поправится достаточно, чтобы снова найти работу сторожем. Он хотел выбраться наконец из пучины бедности и начать зарабатывать.

Прошло еще немного, и Дженни сообщила матери, что Лестер ей написал и зовет приехать в Чикаго. Сам он не очень хорошо себя чувствует и не хочет ехать в Кливленд. Обе женщины объяснили Герхардту, что Дженни уезжает, чтобы выйти замуж за Кейна. Герхардт вспылил, его подозрения вспыхнули с новой силой. Но поделать он тут ничего не мог, оставалось лишь ворчать, дескать, добром все это не кончится, он уверен.

Когда пришло время, Дженни приготовилась ехать, ничего не говоря отцу. Он отправился искать работу и должен был вернуться лишь к вечеру, к тому времени Дженни уже со всеми распрощалась.

– Я напишу ему оттуда, когда приеду.

Потом она многократно расцеловала дочку.

– Лестер скоро подыщет для нас дом получше, – сказала она. – Он хочет, чтобы мы переехали.

Прозвучало так, будто она сама не собирается оставаться в Чикаго. Ее унес туда ночной поезд; прежняя жизнь закончилась, начиналась новая.

Здесь следует отметить любопытное обстоятельство: хотя интимные отношения с Лестером облегчили давление на семейные финансы уже с того вечера, когда она передала матери полученные от него деньги, Герхардт и дети ничего про это не знали. Для миссис Герхардт обманывать мужа в отношении покупок первой необходимости было несложно, а в прихоти, которые теперь позволял разбухший кошелек, она пуститься не успела. Ее останавливал страх. Но Дженни отдала матери практически все, что получила от Лестера, и объяснила ей, что, когда наступит время тратить, всем детям нужно будет купить хорошую одежду, удобно обставить общую комнату и столовую и что ее мать получит свою уже почти истаявшую мечту – гостиную. Время настало, когда она провела в Чикаго несколько дней, поскольку от нее пришло сообщение, что Лестер хочет их переезда в другой дом. Письмо показали Герхардту, просто ожидавшему все это время возвращения Дженни, чтобы устроить ей сцену. Тот нахмурился, однако новость показалась ему подтверждением, что все образовалось. Если Лестер на ней не женился, зачем им-то помогать? Миссис Герхардт упомянула также крупную сумму присланных Дженни денег, то есть всего того, что она не успела потратить, и это также послужило могучим доказательством чего-то, по меньшей мере страсти. Наверное, Дженни и вправду вышла замуж. Она что же, поднялась высоко в обществе? Ее мужчина был важной персоной, тут никаких сомнений. И вполне при этом приличным. Герхардт почти ее простил – не до конца, но щедрости у нее было не отнять.

В отношении семейства Герхардтов все закончилось тем, что они и правда переехали в новый дом. В конце месяца, по причине вынужденного отсутствия Лестера и воспользовавшись его советом, Дженни вернулась в Кливленд, чтобы помочь матери с переездом. Вместе они обходили улицу за улицей в поисках района потише и поприличней, пока наконец не нашли. За тридцать долларов они сняли дом из девяти комнат с садом и расставили там приличную мебель, поскольку Лестер предупредил, что ей, быть может, захочется какое-то время там жить, если он иногда будет приезжать по делам. Он посоветовал ей, как сделать покупки с умом. Они приобрели хороший полный комплект для столовой, симпатичную неброскую мебель в общую комнату, комплект для гостиной на радость матери и полную обстановку для каждой спальни. В кухню купили всевозможное оборудование, имелась даже ванная – такой роскоши Герхардты еще не знали. В целом дом, хоть и достаточно простой, выглядел привлекательно, и Дженни была счастлива знать, что семье там будет уютно.

Когда настало время собственно переезда, миссис Герхардт была почти что вне себя от радости, поскольку разве не сбывалась ее мечта? Все долгие годы жизни она хотела именно этого. И оно пришло. Новый дом, новая мебель, много места – и все лучше, чем ей когда-либо доводилось видеть. Она сияющими глазами разглядывала новые кровати, столы, шкафы и все остальное. «Ах, ах, разве не замечательно, – восклицала она, – разве не великолепно!» Она потирала ладони, бросала взгляды на Дженни и один раз сжала ее плечо. Дженни улыбнулась и попыталась принять удовлетворенный, но без лишних эмоций вид, хотя на глаза ей навернулись слезы. Она была так рада за мать. Она готова была целовать Лестеру ноги за то, что он сделал для ее семьи.

В день, когда привезли мебель, ее мать, Марта и Вероника помогали все протирать и расставлять. При виде широких комнат и живописного сада, сейчас по-зимнему довольно голого, но обещавшего приятно зазеленеть весной, а также баррикад из еще не распакованной новой мебели, все семейство, за исключением Герхардта, впало в сладостный восторг. Что за красота, что за простор! Джордж, вернувшись с работы, гладил ступнями новые ковры. Бас критически исследовал качество мебели. «Недурно» – гласил его вердикт. Миссис Герхардт бродила туда-сюда, словно во сне. Она не могла поверить, что теперь они живут здесь – где светлые спальни, красивая гостиная, милая столовая. Наконец она остановилась в кухне, оборудованной лучше, чем когда-либо в ее жизни, и заключила: «Какая красота».

Герхардт явился последним. Он отчего-то пожелал задержаться в старом жилище, пока оттуда все не вывезли. Когда его провели по новому дому, на Герхардта неприметно подействовала свалившаяся на него относительная роскошь. Пусть он и пытался ничего не показать, но от энтузиазма в комментариях удерживался с трудом. Шок, испытанный им при виде люстры с круглыми опаловыми плафонами над обеденным столом, наконец позволил ему осознать эту неслыханную прежде роскошь.

– Ничего себе, газ! – воскликнул он.

Герхардт с мрачным видом глядел вокруг себя из-под кустистых бровей – на новые ковры под ногами, длинный раздвижной дубовый стол, покрытый белоснежной скатертью и уставленный новой посудой, картины по стенам, светлую чистую кухню. Он покачал головой.

– Право слово, хорошо, – сказал он. – Замечательно. Да, просто замечательно. Теперь нужно быть осторожными, чтобы ничего не сломать. Мебель легко исцарапать, и прощай красота.

Так гласил его отцовский опыт.