Шок от этой внезапной встречи был столь силен, что Дженни несколько часов не могла прийти в себя. Сперва она даже толком не поняла, что произошло. Этот человек и вправду казался ей привлекательным, но это вроде бы оправдывало разве что случайный взгляд с ее стороны, а с его – так и вообще ничего подобного. И однако вдруг, хотя ничто того не предвещало, случилось это поразительное событие. Она позволила так вести с собой другому мужчине. «Как же так? Как же так?» – спрашивала она себя, а ответ уже мелькал где-то в подсознании. Пусть Дженни того и не могла объяснить, но по своему характеру она принадлежала ему, а он – ей.

Как сказал поэт Ричард Хови, в любви, как и в бою, все решает судьба. Этого сильного и умного, медвежьей стати мужчину, сына богатого промышленника, с точки зрения материальной обеспеченности находившегося куда выше того мира, в котором обреталась Дженни, тем не менее тянули к ней инстинкт, магнетизм, химия. Она, пусть он того и не знал, была для него естественной парой, той единственной женщиной, отвечающей главной потребности его природы, – женщиной тихой, сочувственной, не способной к сопротивлению. Если бы Лестер Кейн удосужился разобраться в собственных мыслях об отношении к женщинам, с которыми сталкивался до сей поры, он и сам бы в том убедился. А он знал их самых разных, богатых и бедных, высокородных девушек собственного класса и пролетарских дочерей, но так и не нашел ту, в которой для него сочетались бы все черты идеальной женщины – сочувствие, доброта, мягкость в суждениях, молодость и красота. Он встречал немало красоток: кое-кто из них сочетал красоту с молодостью, немногие – определенную красоту с разумом, но ни в одной не объединялось все то, что он искал. Однако идеал этот присутствовал где-то на задворках его сознания, и если он думал, что оказался рядом с той, кто ему соответствует, то инстинктивно к ней тянулся. По его представлению, для женитьбы следовало найти такую женщину в его собственном кругу. А вот просто для счастья, временного или постоянного, подошла бы любая – только о свадьбе в таком случае речи не велось. Лестеру и в голову не пришло бы сделать серьезное предложение служанке. Он хотел лишь найти такую, кому бы он понравился – которая, быть может, его полюбила бы, – но без каких-либо серьезных планов в матримониальном смысле. Потому и не имел ничего против попытки применительно к Дженни, тем более что его к ней инстинктивно тянуло. Она казалась ему невероятно красивой. Таких служанок он и не встречал никогда. А еще она была хорошо воспитанной и милой, причем сама того, по-видимому, не осознавала. Не девушка, а драгоценный цветок. Отчего бы не попробовать ею завладеть?

Чтобы избежать поспешного и необоснованного порицания со стороны тех, кто привык судить быстро и по единственному поступку, будет необходимо представить здесь и сейчас наш компетентный анализ этого человека. Пусть на первый взгляд он кажется хищником и искусителем беззащитной добродетели, он все же обладал столь сложными и интересными взглядами, что тем, кто склонен быть радикально нетерпимым к его личности, следовало бы придержать свое суждение до тех пор, пока на нее не прольется еще немного света. Не всякий рассудок можно оценить по тяжести единственной сделанной глупости и не всякую личность – судить по единственной вспышке страсти. Встречаются умы, вполне одаренные способностью глядеть вглубь вещей, и однако переполненные жизненными впечатлениями и оттого не видящие ясно. Мы живем во времена, когда воздействию материализованных сил практически невозможно противостоять, духовная натура погребена под ними. Сложное и обширное развитие нашей материальной цивилизации, количество и разнообразие наших общественных форм, глубина, утонченность и софистика нашей философии – все это, будучи собрано вместе, перемножено одно на другое и фантасмагорически разбросано повсюду нашими прочими учреждениями: железной дорогой, курьерами и почтой, телеграфом, телефоном, газетами и, выражаясь кратко, искусством связи и печати в целом, соединилось в такой калейдоскопический блеск, в такую головокружительную и ошеломляющую картину, что внимательную мысль она скорее утомляет и губит, нежели просвещает и обогащает. Результатом становится интеллектуальное истощение, пополняющее ряды жертв бессонницы, меланхолии и безумия. Современный мозг неспособен принять, рассортировать и вместить гигантскую армию фактов и впечатлений, день за днем возникающих перед ним. Яркий свет публичности, которая означает теперь не столько скромную заметку о чем-то в прессе, сколько активное распространение новейших религиозных догматов и архитектурных форм, слишком уж ярок. Нас взвешивают на многих весах. Наши сердца и души способны все это вместить не более рассудка, все равно как если бы бесконечная мудрость пыталась втиснуться в конечное и довольно узкое сознание.

Не будет преувеличением сказать, что Лестер Кейн в некотором смысле мог бы послужить примером воздействия только что описанных нами условий. Он обладал врожденно наблюдательным рассудком, раблезианским в своей мощи и направленностям, однако запутавшимся в многочисленных свидетельствах, в обширной панораме жизни, блеске ее подробностей, непостоянстве форм и неопределенности их оснований. Воспитанный в католичестве, он больше не верил в святость церкви; воспитанный среди избранных членов общества, он также не особенно верил во врожденное превосходство, которое часто предполагается среди избранных; воспитанный, наконец, наследником значительного состояния, имеющим возможность взять в жены столь же обеспеченную девушку своего круга, он не верил в мудрость и необходимость подобного шага. Да и сам институт брака одобрить был не готов. Так заведено? Да, безусловно. И что с того? Вся нация в него верит? Допустим, но другие нации верят в полигамию. Беспокоили его и другие вопросы – в частности, вера в единого бога или властителя вселенной, а также какая форма правительства лучше: республика, монархия или же аристократия. Короче говоря, весь спектр материальных, общественных и духовных явлений оказался под скальпелем его рассудка – и остался вскрыт лишь наполовину. Ничего в жизни он не считал доказанным. Ни одну из собственных идей, за исключением необходимости оставаться честным, – прочно установленной. Во всем остальном он колебался, сомневался и откладывал на потом, предоставляя времени и силам вселенной разрешить то, на что он сам не способен.

Рождение, развитие и результаты подобного состояния рассудка нелегко проследить или объяснить, и однако Лестер Кейн в рамках своей эпохи столь интересен социально и морально, что было бы любопытно пролить на него еще немного света. Он был порожден сочетанием элементов – религиозных, коммерческих, общественных, – на которые повлияла всепобеждающая и всеобъемлющая свободная атмосфера жизни нашей нации, что, в свою очередь, было продуктом едва ли не бесчисленных свобод мысли и действия. В свои почти тридцать шесть лет он, обладая ярким, агрессивным и цельным темпераментом, тем не менее оставался, по сути, лишь животным, задрапированным тонкой оболочкой социальных возможностей, предоставленных ему семейным положением. Подобно тем сотням тысяч ирландцев, что во времена его отца работали на железнодорожных путях, копали шахты, долбили и рыли канавы, таскали кирпичи и раствор на бесчисленных стройках своей новой родины, он был силен, волосат, догматичен и остроумен.

– Вы хотите, чтобы я вернулся сюда на следующий год? – спросил он брата Амвросия весьма дерзким тоном на семнадцатом году жизни, когда этот интеллектуальный зануда собирался наказать его за какую-то школьную провинность.

– Это вашему отцу решать, – изумленно уставился на него тот.

– Ничего он решать не станет, – возразил Лестер. – Только прикоснитесь ко мне своей плетью, и я сам все решу. Я не сделал ничего, заслуживающего наказания, и не собираюсь больше терпеть ничего подобного.

Слова, к сожалению, в данном случае эффекта не возымели, в отличие от яростного поединка в американо-ирландской борьбе, в ходе которого пострадала не только сломанная пополам плеть, но и школьная дисциплина, в результате чего он был вынужден собрать вещички и покинуть заведение. После чего, глядя прямо в глаза своему отцу, сообщил, что в школу больше не вернется.

– Я буду лишь рад выйти на работу, – пояснил он. – Классическое образование ничего мне не даст. Пусти меня в контору, и я, будем надеяться, наберусь там достаточно опыта, чтобы пробиться.

Арчибальд Кейн, внимательный, целеустремленный и не испорченный коммерческим успехом, одобрил решимость сына и не стал пытаться вернуть его в школу.

– Пойдешь со мной в контору, – сказал он, – может статься, подберем тебе занятие.

Приобщившись к деловой жизни с восемнадцатилетнего возраста, Лестер честно работал и рос в глазах отца до настоящего времени, когда стал в известном смысле его личным представителем. Если требовалось подписать контракт, принять решение по важному вопросу или выступить где-либо в качестве представителя фирмы с полномочиями заключить сделку, туда отправлялся Лестер. Отец полностью ему доверял, а Лестер в исполнении своих обязанностей был столь искренен и дипломатичен, что доверия ни разу не посрамил.

– Дело есть дело, – было его излюбленной поговоркой, а произносил он ее так, что его способности бизнесмена становились очевидными.

Проблема Лестера заключалась в том, что его сложный и пытливый рассудок в сочетании с недюжинной физической силой, а также с обязанностями по натуре скорее светскими и не сказать чтобы очень интеллектуальными, был склонен демонстрировать определенный дисбаланс.

Внутри него кипели раскаленные страсти, пламя их время от времени вырывалось наружу, пусть он и полагал, будто способен ими управлять. Одной из них было пристрастие к алкоголю, хотя он был совершенно уверен, что держит ситуацию под контролем. Лестер полагал, что пьет очень мало, разве что выпадет случай встретиться с друзьями, поднять тост за чье-то здоровье или за успех уважаемых им людей.

Другой была склонность волочиться за женщинами, хотя и эту слабость он считал управляемой. Сам себя он полагал человеком широких взглядов и изрядного здоровья, гордясь своей мужской силой и популярностью. Если уж он выбирает отношения с несколькими женщинами, то сам способен решить, сколько их будет и в какой момент лучше остановиться. Если бы только все мужчины понимали, как он, сколь краткими подобным отношениям следует быть, у них было бы куда меньше поводов для беспокойства. Мало того, он льстил себе, полагая, что нашел идеальный способ жить, по сути, сводившийся лишь к безропотному принятию светских условностей, слегка приправленному личными суждениями о том, что хорошо и что плохо в чужом поведении. Не нужно волноваться и кипеть, не нужно ничем возмущаться, не нужно впадать в дурную сентиментальность, главное – быть бодрым и беречь собственную личность. Такова была жизненная теория Лестера, и его она вполне устраивала.

Влияние, которое все эти факты имели на его отношения с такой девушкой, как Дженни, можно проследить по тому, как он воспринимал ее затруднения. Пусть первоначальной целью его к ней внимания был всего лишь поиск удовольствия, а его чувства, когда он впервые обнаружил ее стыдливое, застенчивое, пугливое к себе отношение, – горделивой радостью за свою власть, но теперь, когда он объявил ее своей, он не мог не заметить в ее личности нечто превыше обыденного. Безусловно, она была очень мила, куда милее многих. Теперь к нему возвращались обрывки связанных с ней впечатлений, также весьма приятных. Ему было хорошо в ее присутствии, а еще она отвечала ему простыми словами и была так мягка и застенчива – и все это в совокупности с тем, сколь она естественна и женственна.

«Что за глаза… – вспоминал Лестер. – Что за личико. И такая бедность».

Последнее обстоятельство стоило ему кое-каких мыслей об общественном неравенстве, однако мысли о самой девушке были куда как интереснее.

В жизни иных мужчин наступает время, когда, по причине своего собственного неудачного опыта или же недостаточной остроты рассудка, они начинают рассматривать женскую красоту и молодость не столько в свете идеала вечного блаженства, которое те обещают, но скорее по отношению к окружающим их светским распорядкам и обычаям.

«Неужели, – спрашивают они себя, размышляя о перспективе взять девицу в жены, – меня заставят согласиться со всем этим социальным кодексом, заключить с обществом договор, подписать присягу воздержания и позволить другому созданию распоряжаться своими делами, когда я прекрасно понимаю, что беру за себя столь же изменчивое создание, что и я сам, чьи потребности будут делаться все настойчивей и утомительней в обратной пропорции к ее красоте и желанности?»

В то же самое время существует общественный, или скорее антиобщественный, договор, согласно которому мужчина в этом положении способен избавиться от наиболее существенного затруднения, налагаемого его собственными светскими кругами, взяв себе с этой целью юность и красоту, не столь отягощенные подобными затруднениями. Многие мужчины смотрят на женщин за пределами своего круга как на создания, вполне пригодные для временных отношений. Подобные мужчины, а они составляют существенную часть американских политических сфер, втайне полагают, что можно грешить сколько угодно, делая выбор из доступных тебе красоток, главное здесь – осознавать опасности, таящиеся в возможности слишком увлечься. Истинной же поддержки и заботы по необходимости заслуживают лишь женщины, с которыми сходишься более традиционным образом, – женщины, которые тоже ищут положения в обществе и которые, когда принимаешь их в жены, способствуют росту твоего собственного достоинства.

Когда ты наконец берешь подобную женщину в жены, прошлые ошибки уже ничего не значат. Теперь твоя жизнь соответствует требованиям общества. Поклонившись этому национальному идолу – семейному очагу, можешь жить в мире и достоинстве, если только против него не согрешишь.

Лестер, при всех своих достоинствах, был именно таким мужчиной. Период юношеской влюбчивости для него миновал, и он знал об этом. Невинность и простота идеалов юности ушли. Сегодня он видел женщин, среди которых ему было прилично выбирать жену, в более ясном ключе. Это верно, некоторые из них обладали красотой, но красота в сочетании с прилагающимися к ней кандалами была уже не в такой степени привлекательна. Кроме того, он знал, чего требуют светские ухаживания – демонстрирующей влюбленность галантности, разнообразных безответственных заверений, поэтических полетов фантазии, – а он на все это уже не был готов. Он понимал, что именно означает для влюбленных душ время, проведенное у окна в лунном свете, сколь оно сладко своей новизной и тем, что случается впервые. Увы, для него самого здесь не оставалось особой притягательности.

Срезать путь, выбрать прямой маршрут, геометрически кратчайшую дорогу к женскому сердцу нравилось ему куда больше, а однажды обнаружив возможность действовать подобным образом, он не собирался от нее отказываться. Лестер подождал несколько часов, размышляя. Он прошелся пешком туда, где она, по ее словам, жила, хорошенько проникшись бедностью и обыденностью ее происхождения. Он уже было решил по этой причине вести себя честно и достойно, но на него вновь нахлынули мысли о ее красоте, и его настроение переменилось. Нет, он должен ею обладать – сегодня, немедленно, как можно быстрей. С этим настроением он и вернулся к миссис Брейсбридж.