С тех пор сложности заключались уже не столько в отношении Герхардта к Дженни, поскольку время обещало постепенно все исцелить, сколько в финансовом вопросе. Это правда, он все еще ее не замечал, но это было лишь неподвластным пока отзвуком уже затихающей бури. Все оставшееся время, пока Герхардт у них гостил, он стеснялся присутствия Дженни и потому делал вид, будто не подозревает, что она здесь. Когда пришло время расставания, он с ней даже не попрощался, сказав жене, чтобы она это сделала за него, однако, уже выйдя за порог, осознал, что поступил неверно. «Надо было попрощаться», – подумал он и тут же запутался во множестве доводов за и против своего решения.

Какое-то время семейство Герхардт продолжало плыть по течению. Дженни работала на миссис Брейсбридж. Себастьян утвердил за собой должность продавца в табачной лавке. Джордж получил солидную прибавку до трех долларов в неделю, а потом и до трех пятидесяти. Жизнь семьи, однако, была стесненной и однообразной, поскольку «лишних» денег у них не водилось. Уголь, продукты, необходимость покупать одежду и обувь были для них основной темой – если и не разговоров, то мыслей. Результатом была выраженная атмосфера постоянного напряжения без видимых проблесков выхода из нее.

Однако Дженни больше всего остального, а на ее чувствительной душе многое лежало тяжким грузом, заботили перспективы собственной жизни – не столько ради самой себя, сколько для дочки и семьи. Работая и день за днем все больше понимая мироустройство, она слабо представляла себе собственное в нем место. «Кто меня такую возьмет?» – спрашивала она себя раз за разом. Куда деть Весту, если возникнет перспектива романтических отношений? Не то чтобы она ожидала этого немедленно, но она молода, хорошо выглядит, мужчины склонны с ней флиртовать или по крайней мере пытаются. У Брейсбриджей случалось, что гости незаметно искали с ней разговора с намерением вовлечь ее в того или иного рода незаконные отношения. Разумеется, она твердо, но по возможности без грубости, им отказывала. На этом, впрочем, ее затруднения не заканчивались. Мужчин самым естественным образом к ней влекло.

– Какая же ты милашка, – сообщил ей один пожилой хлыщ лет пятидесяти, когда однажды утром она постучалась к нему в дверь, чтобы доставить записку от хозяйки.

– Прошу прощения, – неуверенно сказала она и залилась краской.

– Нет, и правда прелесть. Только не нужно просить прощения. Я бы с тобой о том о сем поболтал.

Он попытался ухватить ее за подбородок, но Дженни заторопилась прочь. Ей следовало бы обо всем рассказать хозяйке, однако стыд не позволил. «И почему мужчины всегда так себя ведут?» – думала она.

Имелся еще один мужчина, куда моложе: он страшно ей надоедал, но совершенно не нравился и даже страха-то не вызывал. Это был сын одного из соседей, богатый наследник, который являлся, когда ему заблагорассудится, насчет всевозможных соседских вопросов. Миссис Брейсбридж ему, похоже, весьма благоволила. Он всякий раз пытался улучить возможность поговорить с Дженни, перехватив ее в коридоре или на лестнице. Возможностей ему перепадало не так много, но он старался, чтобы ни одна не пропала даром.

– Отчего вы так ко мне недобры? – спросил он ее как-то умоляюще.

– Оттого, что вы мне не нравитесь, – твердо ответила она. – Перестаньте уже. Не нужно так со мной разговаривать. Я все скажу миссис Брейсбридж.

– Ох, лучше бы не надо, – испуганно выпрямился он.

– Тогда не приставайте, – отрезала она и двинулась по своим делам, сильно, впрочем, переживая и чувствуя себя загнанной в угол.

Больше он ее не беспокоил. Однако мужчины, похоже, были уверены, что она не откажет. Неужели дело в ее собственной внутренней испорченности?

Для открытого характера существует занятная метафора – он все равно что мед для мух. Туда ничего не нужно нести, но многим можно поживиться. Мужчины роятся вокруг мягкой, щедрой личности, обладающей прелестью и красотой. Эту щедрость, эту открытую натуру они чувствуют издалека. Для среднего мужчины такая девушка, как Дженни, подобна уютному очагу, она обещает им тепло после жгучего холода иных личностей. Их к таким тянет, они ищут у них сочувствия. И жаждут ими обладать. Неудивительно, что ей так надоедали.

Какое-то время она все же справлялась, пока однажды из Цинциннати не прибыл некий Лестер Кейн, сын крупного каретного фабриканта, весьма уважаемого как в городе, так и по всей стране бизнесмена, который привык наносить Брейсбриджам частые визиты. Дружил он скорее с миссис Брейсбридж, чем с ее мужем, поскольку та выросла в Цинциннати и до замужества нередко бывала в доме его отца. Она хорошо знала и мать Лестера, а также брата с сестрами, и во многих аспектах считалась членом семьи.

– Генри, завтра приезжает Лестер, – сказала миссис Брейсбридж мужу в присутствии Дженни. – Сегодня днем телеграмма пришла. Такой обормот! Я отдаю ему большую спальню наверху окнами на восток. Не будь букой, удели ему немного внимания. Его отец был ко мне очень добр.

– Знаю, – спокойно ответил ей муж. – Лестер мне нравится. В этой семье он дальше всех пойдет. Вот только безразличный он какой-то. Ничто его не волнует.

– Верно, но он такой милый. По-моему, один из самых милых мужчин, что я знаю.

– Я буду с ним вежлив. Я ведь всегда очень мил с твоими друзьями, правда?

– Конечно, правда!

– Что ж ты мне раньше-то не говорила? – сухо заметил он.

Когда столь знаменитая личность наконец явилась, Дженни ожидала увидеть человека делового и примечательного, в чем не осталась разочарована. В переднюю вошел, чтобы поприветствовать хозяйку, мужчина лет примерно тридцати шести, среднего роста, с ясным взглядом и твердым подбородком, подтянутый, энергичный и непосредственный. Он обладал глубоким звучным голосом, отчетливо разносившимся по дому и выдававшим его присутствие, даже когда сам обладатель голоса был не виден. Речь его была простой и отрывистой.

– А, вот и вы, – заговорил он. – Рад вас снова видеть. Как поживает мистер Брейсбридж? А Фанни?

Вопросы он задавал активно и с явной заинтересованностью, а хозяйка отвечала на них со всеми возможными быстротой и теплом.

– Рада вас видеть, Лестер, – сказала она. – Джордж отнесет ваши вещи наверх. Проходите ко мне в комнату, там нам будет удобней. Как ваш отец и Луиза?

Вслед за хозяйкой гость поднялся на второй этаж, и Дженни, слушавшая все это, стоя наверху лестницы, ощутила от его присутствия некое тепло. Ей казалось, хотя она и не могла объяснить почему, что приехавший был человеком истинно стоящим. В доме сделалось радостней. Хозяйка вела себя куда гостеприимней обычного. Чувство было такое, что каждый хочет как-то услужить визитеру.

Сама Дженни тоже взялась за работу с удвоенной энергией, хотя и не понимала отчего. В голове у нее крутилось имя. Лестер Кейн. Из Цинциннати. Время от времени она украдкой бросала на него взгляды и впервые в жизни ощутила к нему интерес как к собственно к мужчине. Такому большому, симпатичному, могучему. Интересно, чем он занимается? В то же время она слегка его побаивалась. Один раз она поймала его на том, что он пристально и прямо ее разглядывает. Внутренне вся сжавшись, она использовала первую же возможность, чтобы удалиться. В другой раз он даже попытался завести с ней беседу, но Дженни отговорилась тем, что нужна сейчас в другом месте. Он, однако, продолжал ее рассматривать, особенно когда она сама того не видит, и она постоянно чувствовала на себе его взгляд. Она знала, что стоит ей отвернуться, он тут же посмотрит в ее сторону, это заставляло ее нервничать. Она старалась убедить себя, что ничего такого не происходит, и однако всякий раз, когда по своим делам случалась от него неподалеку, была зачарована его пристальным взглядом. Ей хотелось поскорее убежать, хотя явной к тому причины не имелось.

В действительности этот человек, столь выше ее на социальной лестнице, столь далекий от того, что можно было бы назвать ее кругом возможностей, был сильно впечатлен Дженни. Как и прочих, его привлекала особенная мягкость ее поведения и настроя. В ней было что-то, напоминавшее ему про радости любви. Ему казалось, что должен быть какой-то способ легко с ней сблизиться, – пусть он и не мог объяснить почему. Никаких внешних признаков, свидетельствующих о ее соответствующем опыте, не имелось, как и ни малейшего кокетства, но чувство все равно было такое, что «стоит попробовать». Что он и собирался предпринять еще при первом визите, однако четыре дня спустя был вынужден уехать по делам и вернулся лишь через три недели. Дженни, решившая было, что он уже не вернется, испытала при его отъезде смешанное чувство облегчения и сожаления. Потом Лестер вдруг объявился вновь. Приехав, судя по всему, совершенно неожиданно, он объяснил миссис Брейсбридж, что не успел здесь закончить кое-какие дела. Потом внимательно поглядел на Дженни, и та почувствовала, что и ей, возможно, есть о чем беспокоиться.

Во время второго визита у нее было немало возможностей его видеть – за завтраком, где она иной раз прислуживала, во время ужина, когда она могла видеть гостей за столом из коридора или гостиной, или когда он заглядывал поболтать в будуар миссис Брейсбридж. Вели себя эти двое очень по-дружески.

– Отчего бы вам, Лестер, не остепениться и не завести жену? – услышала Дженни ее слова уже на второй день визита. – Вы и сами понимаете, что пора.

– Понимаю, – отвечал он, – но что-то неохота. Лучше еще пока повыбираю.

– Знаю я, как вы выбираете. Вам стыдно должно быть! Отец так о вас беспокоится.

Он усмехнулся, будто слова его позабавили.

– Отец обо мне не особо заботится. Все его внимание на бизнес уходит.

Дженни с удивлением на него взглянула. Что-то в нем очень ее привлекало. Она плохо понимала, что творится у нее в мыслях, но этот человек ее притягивал. Осознавай она, каким именно образом, она бы изо всех сил избегала с ним встречи.

Теперь он еще откровенней ее разглядывал, время от времени к ней обращался и даже вовлекал в короткие, но манящие беседы. Не отвечать ему она не могла – он был с ней очень мил. Как-то раз Лестер наткнулся на нее в коридоре второго этажа, разыскивая кладовку с простынями. Они были там одни, миссис Брейсбридж отправилась за утренними покупками, другие слуги находились внизу. Пользуясь случаем, он немедленно приступил к делу, которое более всего его заботило. Он властно, уверенно и очень решительно приблизился к Дженни и заявил:

– Мне нужно с вами поговорить. Где вы живете?

– Я… я… – Она сильно побледнела и стала заикаться. – Я живу на Лорри-стрит.

– Номер дома? – потребовал он, будто она была обязана ему ответить. Дженни, внутренне вся сжавшись и трепеща, механически произнесла:

– Тысяча триста четырнадцать.

Он вгляделся в ее большие мягкие глаза своими темными, выраженно карими. В них что-то сверкнуло – гипнотическое, важное, настойчивое.

– Вы – моя, – сказал он. – Я вас давно ищу. Когда мы встретимся?

– Ах, да как вы можете… – Она нервно прижала к губам пальцы. – Мне нельзя с вами встречаться… я…

– Как я могу, как я могу? Послушайте, – он взял ее за руку и притянул чуть поближе, – нам давно пора друг дружку понять. Вы мне нравитесь. А я вам? Ответьте?

Она смотрела на него, широко распахнув глаза – от изумления, от испуга, от подступающего ужаса.

– Не знаю, – выдохнула Дженни сквозь пересохшие губы.

– Я вам нравлюсь? – Его серьезный взгляд ее не отпускал.

– Не знаю.

– Смотрите на меня! – потребовал он.

– Да, – сказала она наконец.

Он быстро привлек ее к себе.

– Потом поговорим, – сказал Лестер и против ее воли прижался к ее губам своими.

Она была перепугана, ошарашена, чувствовала себя птичкой в когтях у кота, и, однако, все это время внутри нее звучало нечто великолепное, зовущее, манящее. Он позволил ей высвободиться.

– Здесь такого не повторится, но вы – моя.

Он чуть похлопал ее по плечу, почувствовав, в какой она сейчас панике, и невозмутимо зашагал дальше по коридору.