Мы не были с ним знакомы в России. В Париже он затащил меня к себе – себя показать. Энергичный, глаза, конечно, горят. Показ комментировался воспоминаниями о былых героических днях на «баррикадах». И через каждое слово – авангардисты, нонконформисты… На картинах самые заурядные пейзажи советской школы: речка, березы над ней, стог сена в поле. Кстати, в Париже он сделался яростным ненавистником современного искусства. Встреча с настоящим современным – повергло в шок и вызвало отвращение.

Одну зиму я проработал на так называемом сквате – в Париже, это любое незаконно захваченное, пустующее помещение; обычно художниками, артистами или просто бродягами. Я скватаром был уже в Москве, проживая таким образом по чердакам и подвалам. Так вот, этот мой новый друг, Гена-нонконформист-ивангардист, услыхав, что я ищу помещение, пригласил разделить с ним его площадь.

– Старик, на сквате у меня отдельное помещение – 200 квадратов, вдвоем поместимся.

На брошенной фабрике обустроились десятка два художников. У большинства из них колом застряла в голове забота – особый стиль, новое направление в искусстве. Они так и считали – собрались ищущие новаторы. Рвали глотки на бесконечных собраниях, пытались создать теорию нового пути. Главным теоретиком, заводилой был Рене Струбель: бесстрашный фантазер, неутомимый исследователь черных дыр и действительно мощный художник.

Струбель поднимался по лестнице в наше помещение, оповестить о предстоящем собрании. Накануне его посетила очередная идея прорыва в неизвестное, это он и собирался изложить на собрании.

Гена в те дни получил заказ от хозяина нового русского ресторана – изобразить на стенах русские виды. На одной стене, чтоб, репинские «Запорожцы», на другой «Три богатыря». Надо сказать, что картины получались забавные. Во-первых, с оригиналами они не совпадали в пропорциях, длина-высота, т. к. заказчик непременно желал задействовать стены полностью. Второе: персонажи были не очень-то похожи на оригинал, хотя Гена старательно выводил их по клеточкам с репродукции из старого журнала «Огонек». И могли быть еще лучше, прислушайся он к советам. «Чего ты, говорил я ему, за сходство-то бьешься. Наоборот, тут вот меня нарисуй, тут Славку, здесь себя можешь, а этого толстяка Струбелем сделай – вот картина будет!» – «Нет, старик, заказчик не поймет», – отвечал Гена.

Итак, Струбель поднялся по лестнице. Минуту назад, когда взгляд его упирался в пустые ступени, в глазах стояли неведомые формы…

Зашел и остолбенел. Шок неподдельный. Гена по клеточкам выводил нос очередного персонажа.

– Эт. эт. то – у Струбеля сковало язык, – клас. си. си-сицизм, да?.. – «Второй Русский авангард» – ответил я про себя.

Следующий представитель этого направления – человек трудной судьбы. Недооцененный, непонятый, отвергнутый – затертый врагами. Жизнь его превратилась в перманентный воинственный монолог в адрес своих гонителей.

На полке батарея книг о русском искусстве. Берет в руки самую толстую, пускает волной страницы, будто пустые, разводит руками: где?.. где главная статья?.. где описан его подвиг?

– Я уже в шестьдесят (каком-то) году сделал первые свои абстракции, ты понимаешь, – горячится, – в шестьдесят?! Никто тогда в Питере не занимался этим; только я и Колька (какая-то фамилия). Мы пионеры питерского абстракционизма…

Хватает другую книгу. – Тут обо мне три строчки: участвовал там-то, живет, там-то. А, где же мой, – глаза изображают несказанное, – ВЕЛИКИЙ вклад в авангардное движение?

Знаю, говорить с таким бесполезно, но не сдерживаюсь, говорю:

– О каком пионерстве, новаторстве, о какой роли, вашей с Колькой, первооткрывателей может идти речь, когда к шестидесятым абстракция уж полвека как плотно зависла по всем музеям мира и являлась уже классикой.

Он смотрит на меня стеклянными глазами, как на недоразумение, не стоящее внимания.

– Я ж говорю – мы были первыми! никто в Питере до нас… и т. д. всё по новой.

Я: Ты знаешь, и сейчас полно мест: деревень, поселков, городков, где никто не занимается абстракцией, и какой-нибудь паренек, впервые для себя, произвольно выкрасит холст. Он тоже пионер, для своего поселка. А есть места, где такой еще не родился. Пионеры, как и сам авангард, не могут быть питерскими, рязанскими, монгольскими, пуэрто-риканскими. Русский авангард 20-х называется так не потому, что он РУССКИЙ, а потому, что возник в России и был действительно впереди мировых тенденций.

Но он не слышит, он погружен в горькую свою думу; судьба его сломана злоумышленниками.

А еще один, уезжая на Запад, на полном серьезе сокрушался, что художников обошли; за труды их не учреждена – «Ну почему, почему?» – Нобелевская премия. Т. е. он не сомневался, что если б Нобелевка для художников существовала, то она уж у него в кармане, надо только добраться до этой самой Европы, а уж там (и узрит мир нечто…) творчество его будет оценено именно таким образом, – не меньше.

Недавно в Москве пришли ко мне киношники. Я сразу предупредил, что я против ИХ определения авангарда, и привел вышесказанное. Они терпеливо кивали головами, мол, понимаем, да, но всё равно будем называть это авангардом: для нас это авангард.

– Вы что, – говорю, – живете на отдельной планете? или хотите провозгласить авангард в «отдельно взятой стране»?

По глазам режиссера видно, что согласен, но такой взгляд лишает смысла всю их затею. Идея фильма заключается как раз в той нелепице, которую я отвергал. Надеюсь, фильм выйдет без моего участия.