В семнадцать лет мне страшно хотелось стать взрослым. Нет, не стать – казаться взрослым, ибо мне нравился мой возраст и настоящая приближающаяся взрослость даже пугала.

Скромной комплекции, еще более скромного росточка, по-девичьи нежно-бледнолицый с пробивающимся белёсым пушком на верхней губе. Ну, что это?.. А тут еще случилось – попал в настоящую мастерскую настоящего художника. Правда, настоящий художник был лишь на два года старше, но был уже самостоятельным человеком: работал где-то, каким-то оформителем чего-то.

Ростом не больше моего, худущий – ужас, но со взрослым злым лицом. Когда я пришел, он на кумачовой тряпке старательно выводил белой краской букву Ю. Во рту из угла в угол шныряла заломленная папироса. Я смотрел на него с восхищением, смотрел с завистью и даже страхом – сам себе человек!

По воскресеньям я посещал изостудию; больше чтобы уединиться в маленькой комнатушке с Борисом, художником-руководителем студии, послушать его болтовню о творческих планах, опять же почувствовать себя взрослее. Вместе с ним вытаскивал сигарету и ощущал себя почти на равных. В зале, где ученики скрипели карандашами, стоял помпезный холст во всю стену, на котором среди прочего застрял не могущий никуда дальше двигаться трактор, потому и картина, видимо, дальше не двигалась тоже. И автор предпочитал лишь болтать языком и ничего не делать.

Хороши были и студийцы – вроде специально собранной команды безликих персонажей: кучка тусклых девчонок, пара парней, отличающихся от них лишь штанами, две толстые тетки и старичок тихий.

И тут Валентина… в сравнении с сидящими постными клушами – вошла царица. Сильная, взрослая женщина (ей было 24), она вовсе и не вошла даже, а торжественно внесла свое достоинство. А взглядом она меня просто съела, так что от меня только дым пошел. Появилась она там, как потом стало ясно, просто потому, что некуда было себя деть (это такой-то?..)

Явилась она уже под занавес, на разведку. Все начали уже расходиться, взглядом хозяйки оглядела помещение и прямо с порога заявила, что грязь тут развели немыслимую. Борис силился что-то ответить, но так и остался с разинутым ртом, оставшиеся поспешили на выход. Не помню, какую я нашел причину, но я остался.

– Пол у вас уж черный, а на окнах можно рисовать пальцем, – заявила царица, – пожалуй, я займусь этим.

Тут же потребовала ведро, тряпки, щетку, мыло и т. д. Лихо сбросила изящные туфельки, сложилась в странную конструкцию, впрочем, самую обычную для такого дела, но для той царственной внешности, с которой она переступила этот порог, согласитесь – неожиданно. Шлепая босыми ногами по разлитой воде, свирепо вгрызалась в заскорузлые доски; узкая ее юбка задралась вдвое выше (на нас она не обращала никакого внимания), и, сверкая белыми ногами, как-то прыжкообразно закрутилась во все стороны и походила на упрямый аппарат-вездеход, что ползает по лунной поверхности.

Не ожидая такого напора, Борис оставил ей ключи до следующего раза и отправился домой.

Забегая вперед, скажу, что, выскоблив полы и впустив побольше света в чистые окна, на этом и закончился ее поход в мир искусства и при первой же нашей встрече (на следующий день) она передала мне ключи для Бориса.

А потом мы шли вместе по улице, и мне казалось – на меня смотрит весь мир. Меня распирало от гордости: я шел рядом с настоящей роскошной женщиной, и между нами уже была тайна, ну, во всяком случае некий сговор. Ведь я был не просто попутчик, мне, собственно, и было-то в другую сторону, но я шел ее провожать, и это ей нравилось.

Расставаясь, она неожиданно предложила назавтра пойти в кино. Тут уж я перестал чувствовать землю под ногами, весь этот восторг во мне просто не помещался.

И мы стали ходить в кино почти каждый день.

Ходили в Ботанический сад, весна в тот год как с цепи сорвалась: сразу полезло из земли всё, что могло вылезти.

Цветение в Ботаническом кипело приторным тортом. Заросли сирени после дождя душили сумасшедшим горьким запахом. Она срывала белую кисть, и в лицо прыгали тяжелые капли, и казалось, они тоже пахли. Тюльпаны росли полями и еще нарциссы, наглые такие, просто резали глаза своей желтизной. И мне казалось, что весь этот фейерверк только и существует для украшения нашей встречи.

В одно из воскресений поехали в Архангельское. Весь день шел дождь, ленивый, теплый, и даже не шел, а тихо присутствовал. Я держал зонтик, а она, уютно пристроившись, прижалась, обхватив мою руку обеими своими руками, чуть склонившись, когда говорила (она была выше ростом), касалась меня лицом, и я вздрагивал. Так вот, почти обнявшись, мы бродили по безлюдным дорожкам, мраморные богини с отбитыми носами провожали отсутствующим взглядом, и мне хотелось, чтобы дождь не кончался никогда.

Обычно я провожал ее до дома (тихий дворик в Марьиной Роще со старыми тополями), и на прощание она придумывала новую программу следующего свидания. В тот вечер, как обычно, встали у ее дома и тут она прилипла взглядом до того мне не известным куда-то мимо меня. Метров в десяти от нас за столом мужики лупились в домино.

– Саша, Саш, – позвала она, видимо, кого-то из них. После пятого, наверное, раза один из мужиков, полуобернувшись, не глядя: «Валь, ты, что ль, пришла… – ну иди, иди – зайду я попозже».

– Саш, ну поди сюда-то.

– Ну, сказал же зайду, чё те еще-то…

– На минуту подойти можешь?

Мужик лениво, ворча что-то под нос, оторвался от стола, поплелся в нашу сторону.

Сорокалетний мужик: высокий, худой в выцветшей бледно-голубой майке без рукавов, колесом на коленках вытянутые бесформенные штаны, в стоптанных тапочках на босу ногу, по лицу трехдневная щетина.

– Видишь, занят я щас, а попозже зайду: ты приготовь там пожевать чего-нибудь.

Она стояла молча; вопрос ее, видимо, задан был взглядом.

Как-то ненатурально из майки торчали острыми углами костлявые плечи. На правой руке во всю кисть чернел якорь.

(Когда, уже через год, я оказался на службе и сразу повзрослел без всяких трюков, был там такой дюжий парень с такой же картинкой на руке. Я спросил: «Зачем тебе эта эмблема?» Он ответил: «Берешь так стакан в руки, да не пальчиками, а всей ладонью, якорь во весь стакан – РУКА, сразу видно».)

На меня он не обратил даже внимания, если вообще заметил. Порылся в оттопыренных карманах, достал растрепанную пачку, вставил сигарету в рот и молча пошел обратно к столу, лениво поскребывая зад.

Она – случайно напоролась на меня взглядом, неясно что-то буркнула и метнулась в подъезд.

Молния прошибла до пят, и всё стало как в черно-белом кино. В прах разлетелись цветущие сады – «Первая моя весна» глянула на меня пёсьим оскалом.

Она позвонила дня через три и как обычно предложила идти в кино. Опустошенностью я походил на брошенный на пустыре автомобильный кузов, без стекол, без колес, где свистит ветер. Без всяких эмоций ответил: «Заполнять твой печальный досуг, хвостиком болтаться в роли твоего пажа мне неинтересно… Извини».