Я никак не мог попасть на старый мост. Недавно выросший небольшой дачный поселок преграждал путь. Я остановился у крайнего дома спросить дорогу. Домишко небольшой, простенький; видно, что и люди тут живут самые обычные. Хозяин – сразу видно было, что он хозяин, – городил стальной забор. В траве ползали дети, рядом на скамейке молодая мамаша.
Дом был крайний, окнами на открытый простор, пенившийся цветами луг спускался к речушке, и та петляла, закутанная шапками седого ивняка. Противоположный берег поднимался пирогом на три-четыре километра; исполосованный заросшими дубами оврагами, гривами березовых, сосновых перелесков. Цветными пятнами поля: желтые, зеленые или брошенные – до горизонта в розовых волнах иван-чая.
Я взглянул на дом, у которого стоял, и тут подступило острое чувство жалости к этой красоте – ее огораживали непроницаемой стеной железа. Красота осиротела еще на несколько пар глаз. И нестерпимо жалко стало этих детей: всё свое детство перед глазами у них будет глухой железный забор.
Я знал, что бесполезно, но выдержки не хватило:
– Что, так нравится жить за забором, – спросил я как можно спокойнее, с видимым даже безразличием молодую женщину.
Но та уловила смысл моего вопроса.
– Да! мы любим жить за забором! – голосом, срывающимся на истерический тон, чеканя каждое слово ответила женщина.
– И не жалко отгораживаться от такой красоты?
– А нам нравится за забором!!! – еще злее, прямо-таки зашипела хозяйка забора.
Я пожал плечами, дал газ и рванул мотоцикл. Для меня осталось загадкой – чего она так взъерепенилась. Может, чувствовала нелепость этого заборостроения, а отказаться не могла?.. Да нет, вряд ли. Не соображает ведь, что дети вырастут у нее дебильными существами. Жаль детей.
Я помню свое детство. На лето меня привозили в эти вот самые места. И главная радость была именно в том, что невозможным казалось обнять этот простор, как глубочайший вздох, от которого перехватывает дыхание. Влюбиться в этот милый край – уже драгоценный подарок судьбы.
Типичный уголок среднерусской возвышенности. Именно пирогами лежат холмы – иначе не скажешь, и разнаряжены навроде лоскутного одеяла (видимо, так поэт бы выразился): то поля золотистые, палевые, то по ним черными кляксами леса и овраги, озерцо какое-нибудь тихое синеет и опять поле, где-то коряво перечеркнуто проселочной дорогой. И глаз видит далеко-далеко, и иди куда хочешь, и везде нескончаемая эта красота во все стороны.
Пахучее разнотравье в знойный день шибает в нос медом, жужжит шмелями, пчелами, стрекозами, кузнечики всякие скрипят, цикады – всё как-то шевелится, живет. А клеверное поле поднимает дух, кажется до неба, – перебивает бензиновую вонь редких автомобилей. А в урожайный год земляничное поле испускает сладостный дух аж до тошноты.
Раз решил я, кажется недели на три отправиться в лагерь. И по моей же просьбе (разнылся я самым страшным образом) отец забрал меня на неделю раньше.
Так жалок показался мне этот огороженный мирок. Я с тоской смотрел на ребят; они каждое лето проводили за этим забором. Я ужаснулся своей догадке – они не знали настоящей природы. То, что они видели, мало отличалось от городского парка. Они строем ходили на обед, по звонку ложились спать, под присмотром всяких надсмотрщиков затевали игры.
В полукилометре от лагеря лежало лесное озеро – место купания. Бегать бы туда когда вздумается по рыжей тропинке вдоль неглубокой речушки. А захотелось и в речку эту залезть. Юркая такая, чистая, как родник, прыгала по камням, тащила за собой изумрудные космы водорослей по песчаным отмелям. Глуповатый порядок (строем попарно; шаг в сторону – побег), как дегтем в мед, портил такую замечательную прогулку.
Иногда мы перелезали через ограду и, оказавшись на положении преступников, получали порцию вольного воздуха.
Вырвавшись из заточения, мне хотелось кинуться в этот простор и просто идти, идти, идти до горизонта не глядя, не думая куда. Вброд перейти ледяной ручей на дне оврага, лезть через заросли ивняка и, выйдя на лесную поляну, задохнуться цветущими травами.
Хотелось всего сразу – всего, что украли за время пребывания в огороженном загоне.
В десятилетнем возрасте ходили с ночевками за четыре-пять километров на речку, руками ловили в ручьях щук, собирали лесную черемуху. (О этот замечательный горький запах!) Или без всякой цели шатались по лесам, оврагам; ползали на пузе, прямо ртом поедая лесные, полевые ягоды. И вконец настолько спутавшись с природой, уже физически ощущали себя частью этой самой природы.
И вот, как не могу я представить себе понятия бесконечности, также непостижимо для меня, как можно огораживаться непроницаемой стеной от такого расчудесного мира.
В нашей вот деревне… крайний дом стоит особняком. Простор вокруг. С одной стороны – заросшее дубами лесное озеро. За ним лес поднимается. С другой стороны – панорама самой деревни: этакое длинное корыто, шириной метров 200 с бортами-улицами и каскадом прудов между ними по всей длине.
Так вот выйдешь из дома, уткнешься взглядом в водяное зеркало с тяжелыми отражениями старых ив и забудешь, зачем шел. Крикнет гусь на воде, и эхо как рванет по деревне…
Одна дама, наслышанная о наших местах и приехав к друзьям в гости, увидев всё своими глазами, выразилась следующим образом: «Ну, это уж как-то даже слишком красиво».
Красоты «слишком» не бывает – это она так выразила свой восторг.
И вот хозяин крайнего дома отгородился от этой красоты глухим высоченным забором на все четыре стороны. Возможно, красота (любая красота) раздражает его, может, отвлекает от важных мыслей, а может, боится, что она (красота) дурно влияет на урожай овощных культур, что он выращивает на своих грядках.
А?! А может, он там втихаря коноплю индийскую выращивает – так это я даже могу его понять в таком случае.
Ока – чудо, сотворенное Господом. И кто же не хочет поселиться на ее берегах. Цены на землю в деревнях, раскинувшихся по берегам, – угрожающе сердиты.
На высокий берег серпантином поднимается, ползет к верху село. Проезжая по верхней улице, выскакиваем на такую точку… – как дверь отворилась – зеленая окская пойма (километры), за ней бескрайность, давящая глаза. Белым колышком торчит церковка на холме, подальше другая – так они и шагали когда-то по этой земле. И сама Ока – вот она – зеркальным кинжалом вспарывает землю.
Вылезаем из машины, величие панорамы заставляет раскрыть рты. И уж много позже замечаем, что стоим около дома, вернее у глухого забора. Грязно-коричневая стена (металлическая, конечно) наглухо отгородила хозяина от всего, что может видеть глаз. Впрочем, глаза у него конечно же на другом месте, и ему незачем глядеть вокруг себя.
Ну, что тут сказать. Я назвал бы его по имени, но пообещал себе не засорять рассказ о природе выражениями из пивной. Конечно, мне могут сказать: «Можно ведь выйти за ворота и поглядеть». Можно, но, как известно, «отгороженные» всё свое время проводят за забором – там все их зазаборные интересы.
Осмелюсь поделиться своим счастьем – богатством, если хотите – и как просто его иметь.
Мне принадлежит всё, что видит мой глаз, – всё мое. Рябина кривоногая у соседа под окном разрядилась красавицей – моя! У другого соседа в саду дикие несъедобные груши, бессмысленные, огромные как тополя, но по весне, зацветая, стоят белыми облаками – и это тоже мое! Ну, росла бы эта рябина на моем участке, что изменилось бы? Какого применения можно ей придумать, кроме как любоваться ей – затем и садят; так я и любуюсь. А еще есть леса, пруды, поля цветущие. Красот Божьего мира не счесть – и всё мое!
Изгиб Волги с крутого берега в Кинешме, ночной Манхэттен со стороны Бруклина, парижские серые крыши с зарослями рыжих труб – всё, всё мое! Жизни не хватит даже перечесть всего. И если умеешь – бери, всё твое.
А сидеть кротом в скорлупе заборной (крот, как известно, он видит и чувствует лишь то, что у него под носом; видать, Бог за грехи какие-то ему такую судьбу назначил) мне даже как-то непонятно. Хотя объяснение простое – МОДА. Да, да, мода, как на штаны и ботинки.
Когда на смену большевикам к власти пришла вся эта УРЛА (писатель В. Максимов сказал: «К власти пришли мародеры»), тут и расцвела заборная эпопея – надо было прятать награбленное. Иные стены возводили по 5–6 метров. У бандитов рангом пониже и заборы пониже, но всё одно, солидно – величественные, из крепкого материала. Забор – это лицо хозяина – визитная карточка. Забор определяет степень величия личности. Чем выше и добротней забор, тем значительнее личность. И пошло-поехало: капитально огораживаться стали и те, кому и вовсе прятать нечего; люди с более чем скромным достатком – что называется, «еле-еле душа в теле» – и те напрягались из последних сил – забор ставили.
Глядишь так: стоит кособокий домишко, оставшийся хозяину еще с прежних времен, а поди ж ты, горделиво обнесен капитальной стеной. Мода – куда денешься. Ведь если забор плохонький или вовсе отсутствует – значит ты босяк и последнее ничтожество.
Что же это – скажут – будто уж и заборов не было на Руси?
– Были конечно.
Первыми зазаборниками были кремлевские деятели. Но тем по положению положено – не отвертишься. Или, скажем, заборы в деревнях. Да разве ж это заборы? Это ли прецедент? Иные можно было просто перешагнуть. Другие, чуть выше, из аккуратного прозрачного штакетника и ставились исключительно для красоты, возле дома. И даже калитки были далеко не у всех домов, а просто проем в этом символическом ограждении, который и приглашал всякого… А деревенские огороды (каламбур: слово-то происходит от понятия – ОГОРОДИТЬ), так называемые приусадебные участки, не огораживались вовсе!
Нет, эпоха заборов родилась вместе с новым историческим моментом.
Поначалу заборы возводили из чего попало, лишь бы повыше, но вскоре вошли во вкус, стали обращать внимание на материал; наводить, так сказать, красоту. Появились заборы из белого металла с зеркальным блеском, заборы, крашенные в тотально ярчайший цвет (ультрамарин, например) – глазам смотреть больно. Такой забор из космоса виден. Окружающая природа сразу пожухла, как-то даже присела – затаилась от страха.
Над заборами начали колдовать дизайнеры, и стали появляться заборы цвета поспокойнее и даже мрачно-грязные (так лучше – объяснили специалисты) из дорогого модного материала, но главное – высота, непроницаемость осталась. Через такое сооружение и насекомое не проползет.
И пошла шагать СТРАНА ЗАБОРИЯ. Огораживаются не только дома – километрами огораживают сами дачные поселки, мощной стеной на манер средневекового города. Внутри поселка перегороженные сектора; детская площадка – забор, где-то огорожен кусок дороги, пересекающей поселок, и уж потом единоличные участки – по принципу матрешки то есть.
Всё объяснимо, понятно, но зрелище грустное, как напасть саранчи.