Алена четвертый год в Париже. Алена романтик, из тех, что толкутся по западным городам в ожидании чуда. И не то чтоб на Родине им так уж скучно было, но как-то всё слишком понятно и известно за много верст вперед, и хотелось чего-то такого… – неизвестно чего. И вот это самое «неизвестно чего» начинало приобретать реальные очертания.

В детстве у всех обнаруживаются какие-либо наклонности. Одни ловко гоняют футбольный мяч, другой голосист более других, а бывают и такие, что увлекутся складыванием чисел и в математических комбинациях углядят вдруг поэтические красоты.

Алене нравилось рисовать цветы акварельными красками. Видеть, как сладко растекаются розовые, зеленые, фиолетовые пятна, как пронзительно ярко горит желтое пятно на темно-чернильном фоне. Еще нравилось рисовать женские головки с модными прическами и мохнатыми ресницами в красивых платьях, как рисовали и все девчонки, желая видеть себя в таком образе, но ей удавалось это лучше других. И когда пришло время выбирать себе занятие на жизнь, подумав немного, решила пойти в художники. Но беда в том, что художником-то стать недостаточно просто желания, способностей и даже незаурядного таланта. Тут должна быть звериная страсть – внутренний стержень, позволяющий держать себя в узде и не шататься в разные стороны.

В московской жизни Алена порхала бабочкой: удовольствия, развлечения со всех сторон – не успеваешь загребать. Что-то иногда рисовалось, но больше говорилось. Достаточно было уже просто называться художником. В Париже и это оказалось ненужным.

– Какое еще искусство, на черта оно мне сдалось, – с гневом бросала Алена, рассуждая о теперешней ситуации. – Я хочу нормально жить, нормально (!), понимаешь. Кому нужен этот хлам, – в адрес стоящих в углу нескольких старых холстов, – кто будет платить за это барахло деньги…

Алена позвонила утром: «Приезжай срочно, нужна твоя помощь». В доме я застал ее закутанную в слезах.

– Меня выселяют из квартиры, – она терла красный нос и размазывала по щекам слезы. – Сегодня хозяйка придет показывать квартиру новым жильцам. На улицу меня выставят; в метро с клошарами буду спать. – И опять задохнулась в слезах.

– Не знаю, куда вещи девать, может, к себе возьмешь что-нибудь, – продолжала, хлюпая носом.

Тут надо обратить внимание на некоторые тонкости французских законов. Алена и так жила там на птичьих правах. Квартиру снимала ее знакомая, ей и платила Алена деньги. Контракт закончился, продлевать по каким-то личным причинам знакомая не могла. То, что Алена исправно платила за квартиру (из последних сил, правда), ничего не значило. Что бы стать полноценным квартиросъемщиком, нужно иметь официальные доходы намного превышающие квартплату. Годится крупный счет в банке. А нет ни того ни другого, тогда гарант от состоятельного лица, который и берет на себя всю ответственность перед владельцем. У Алена не было ни того, ни другого, ни третьего.

Звонок. Алена открыла дверь, поздоровалась и метнулась в дальний угол, уставившись в окно, чтоб не показывать зареванный вид. Вошли: хозяйка, пышная со всех сторон дама, за ней худенький мальчик.

Розовое платье дамы, обтягивающее ее богатые формы, резали по диагонали жирные черные полосы. Движения были решительные, и за пару минут она успела осмотреть всё хозяйство.

– Ну как тебе, по-моему, неплохо, – это она мальчику и потом хозяйке: – Студент, заниматься тут будет…

Я сидел посреди комнаты, молчал. И тут произошло неожиданное. Как-то и сзади, и сбоку одновременно я почувствовал, как часть пышных достоинств розовой оказались у меня на плечах, а руками она обхватила меня за шею.

– Здравствуй, друг!..

Я мог только понять, что незнакомая тетка душит меня толстыми сиськами.

– Москве я быля вашь ателье. Помнишь? – с трудом, но по-русски выдавливала тетка.

– Нет, не помню, мадам, видимо, вы ошиблись.

– Быля, быля; Большой театр близко… вашь ателье.

Черт возьми, действительно мастерская была рядом с театром, но бабы этой не помню. И уже потом припоминать стал: «Точно, была такая бойкая толстуха, прыгала по мастерской и всё удивлялась идеальному, как ей казалось, порядку». Рассказывала, что у нее в Париже тоже друг художник; так у него всё не так. Когда он ест, яичная скорлупа, рыбные кости – всё летит на пол. Но зачем она приходила и откуда взялась, осталось неизвестным. Но, чтоб унять ее натиск, согласился, что вспомнил, и еще раз был придушен бюстом.

У Алены с новой силой брызнуло из глаз. Розовая заметила и стала выяснять, что случилось.

– Почему плачет твоя подруга?

– Ее выгоняют на улицу, – пояснил я.

– Как? Ктоооо?..

– Ну, вообще-то вы.

– Я??? Так я не буду, возьму другую квартиру, в этом доме тридцать этажей.

Дальше пошел разговор с хозяйкой. Пышнорозовая выказала свой настоящий деловой темперамент, и тут же все проблемы были решены. Студенту определили другую квартиру, эта оставалась за Аленой, и завтра же на стол хозяйки ложится гарант сроком на пять лет от имени ее мужа. Муж ее, как оказалось, был президентом крупной торговой фирмы.

На этот раз положение Алены неожиданно выправилось. С Жаклин (это розовая) они даже подружились. Кстати, субтильный мальчик, которого я было принял за сына, оказался ее любовником. Такие вот дела…

Но всех проблем это не решало. В Париж Алена прибыла далеко не в юном возрасте. В одиночку женщине отправиться в чужую страну – это уже надо обладать определенной отвагой. Тем более в одиночку выживать. Алена решила поменять стратегию: выйти замуж. Разневестилась, и в короткий срок женихов образовалось целый пучок – на любой вкус. Предпочтение отдавалось двоим: американский генерал из германской группировки и обаятельный красавец-итальянец, с которым у Алены развернулся жгучий роман. Алена металась между Римом и Берлином. Ночами не спала… (и я тоже).

Звонок в четыре утра.

– Алена, я сплю…

– Потом выспишься, тут жизнь решается. Курт, представляешь, птицу застрелил.

– Какую еще птицу.

– Серые такие, толстые, ну знаешь, курлычут так занудно.

– Горлицы, что ли?

– Ну да, птица. И он ее из винтовки – бах! Она прямо и повалилась.

– Алена, про птицу ты могла бы и завтра рассказать.

– А если он меня так же, как птицу, из винтовки?.. Мы на уик-энд в Швейцарию ездили. В отеле там эта птица зафыркала под окном, спать ему мешала. Он взял винтовку и в окно птицу – бац! Я сразу про себя подумала: «Он ведь и меня так может. Как же я жить с ним буду?»

– А тебя никто и не заставляет. У тебя же Роберто есть.

– Не говори мне про этого нищего. На что он мне сдался, я сама нищая. В мире столько удивительных вещей, я всё хочу видеть, всё знать, везде побывать. Что может дать мне этот Роберто. Заболеешь, к врачу не на что будет сходить.

– Но ведь ты сама говорила, что…

– Что я говорила?! Ну да, я говорила… Конечно, Роберто… Оооо, Роберто – это такое чудо, такой лапочка, у нас такая любовь… Но нет, нет, нет и нет; слышать не хочу, вопрос решен.

Два дня спустя:

– Что я делаю? Завтра приедет Курт. Все вещи багажом я отправила в Рим. Послезавтра подаем документы (с Роберто документы были уже поданы).

Еще через два дня (и тоже ночью):

– Только Курт, больше и думать нечего!!

После приезда Курта на следующий день:

– Это невозможно, он приехал на три дня, вчера мы подали документы, и на три дня он привез пять пар обуви! Пять, ты представляешь!! А это что за галоши, спрашиваю, на улице лето, жара. – А вдруг, говорит, дождь пойдет? Нет, тапочки его меня доконали; пять пар, этого вынести я не могу.

Через месяц на Лионском вокзале я помогал грузить остатки вещей на римский экспресс. Уже на платформе был заметно повышенный шумовой фон; громкая эмоциональная речь – Италия начиналась уже отсюда.

Роберто – тонкий, по-настоящему интеллигентный человек, влюбленный в свой город, культуру, созданную его предками, и стремился, что бы ни один человек не прошел мимо тех красот, которые он сам знает и видит. Когда (уже позже) и я попал в Рим, показывая мне город, таскал по таким закоулкам, такие открывал чудеса и красоты, которых не сыщешь ни в каких гидах. На дряхлом автомобиле объехали и окрестности Рима. И как потом стало ясно, бензин он залил на последние деньги, умудрившись еще сводить меня в рыбный ресторан. И не то чтоб от голода бока подвело, но ресторан был, по его мнению, такой же достопримечательностью, обойти которую было никак нельзя.

Роберто служил страховым агентом. Это как раз та профессия, что похожа на волка, которого кормят ноги, и деньги тут начисляются в соответствии с выловленной рыбой. Страховой агент должен быть волшебником, авантюристом, гипнотизером, психологом, актером; иметь сто способов убедить клиента в необходимости своих услуг. У Роберто кроме обаятельной улыбки – не было ничего.

И получая отказ прямо с порога, он так же виновато улыбался и отправлялся откуда пришел. Заработка, как уже понятно, не всегда хватало даже на бензин. И хотя возраст его подбирался уже к пятидесяти, имел взрослого сына, жившего, конечно, с матерью, сам Роберто всё еще жил со своими родителями.

Родительская квартира просторная. Когда-то тут жила большая семья. По стенам в тяжелых рамах писанные маслом портреты – (папа увлекался живописью) – галерея великих людей: Софья Лорен, Сталин, Чарли Чаплин, британская королева, Гарибальди, Элвис Пресли, Хрущёв, Россини и еще какой-то с немыслимыми усами, идентифицировать которого не получалось. Прелесть портретов заключалась в том, что сходство персонажей было довольно относительное и определялось не чертами лица, а знаковыми признаками. Так, например, Пресли по знаменитому белому костюму с элементами звездного флага и с нелепым, стоящим как забор воротником, а Хрущёв по зубоскальной улыбке и полированному черепу. Тем самым папа-художник создавал «свою» внешность известных людей.

Большая лоджия выходила в замкнутый колодцем двор. Балконы, окна, как разноцветными флагами, завешены бельем и одуряющий запах базилика. В больших горшках и горшочках он тут повсюду – вот он, запах Италии. И отовсюду – с балконов, открытых окон – перекрестная трескотня обитателей, и двор походил на лениво гудящей улей.

Началась итальянская жизнь. И стало ясно, что идея прожить комнатной собачкой, получать одни только удовольствия (а так хотелось…) – рухнула. Как и ясно, что помощи ни от кого не предвидится. Влезть в искусство по-настоящему, с головой – такая мысль всегда просто пугала. Вспоминался парижский приятель, художник. Картины его – тончайший изыск. И его спросила изысканной тоже внешности дама (она только что приобрела новую двухэтажную квартиру на бульваре St. Germain и уже видела, как удачно ляжет эта красота на ее новые стены):

– А почему все вы, художники, вечно живете в таком говне?

– Потому что одни красоту создают – другие ей пользуются. Мы из первых… – отвечал художник.

Алена хотела быть из вторых. Люди, серьезно занимающиеся делом, ей были даже смешны. И вот теперь оказалось, что всякий профессиональный фанатизм, вызывавший раньше улыбку, стал для нее единственно-возможной реальностью. Это как один мой приятель.

Всю жизнь он хохотал над всеми, у кого дети, потешался на все лады, радуясь, что его-то сия чаша миновала. Впрочем, под чашей он подразумевал свой практичный ум. И вот, разменяв шестой десяток, жизнь крутанула такой оборот, что в кратчайший срок оказался он многодетным папашей. Сначала двойня, затем еще двое подряд.

В каждом большом европейском, американском городе всегда найдется магазинчик с русскими иконами. Там вам предложат: посредственные (с точки зрения живописного искусства, конечно) иконы XIX в., под тот же девятнадцатый или восемнадцатый даже на старой доске с кракелюрами фальшак или иконы, новописанные современными мастерами.

Еще в Париже Алена пыталась изготовить несколько штук; подработать. Кое-какое представление имела, а как за дело взялась, тут и оказалось, что это тяжкий труд. Итак, доска. В ней выдолбить надо «ковчег» – углубление такое, а по краям поля. Поверхность при этом должна быть ровной. Затем паволока.

И уж потом кладется левкас – грунт, значит. Но и тут еще не всё. Теперь поверхность надо зачистить, заполировать до уровня гладкой бумаги. А еще краски приготовить: тут надо колдовать с пигментами, яичным желтком и так далее. О Господи… К чему такие муки, когда можно написать на обыкновенном холсте, современными акриловыми красками, как и делает большинство изготовителей такого товара. Вот и Алена, не мудрствуя долго, сделала как все. Снесла в магазин и получила жалкие гроши.

Взрыв разнес земную твердь, пробил атмосферу и там, в пустоте разлетелся тысячами горящих звезд. Алена глянула в зеркало и щелкнула по носу незнакомому лицу.

Алена обложилась ворохами книг, въедливо изучала технологию, не пропускала ни единой возможности увидеть хорошие образцы, ковыряла, чистила доски (от маникюра пришлось отказаться) – удивлялась явившемуся вдруг упорству. Ни время, ни силы не шли в расчет. Открыть недоступное – вот задача. И появилась страсть и вот это дрожание, когда ложится цвет в абсолютном попадании и возникает МАГИЯ, которая и есть искусство; когда из-под твоих рук появляется нечто такое, что превышает собственное понимание, и уже не ясно, кто водит твоей рукой.

Всё настоящее всегда становится заметным. Заказы посыпались со всех сторон.

– Роберто я сняла с работы, – говорила Алена, – пусть лучше помогает доски долбить.

В Монреале выстроили новую русскую церковь – с чудными пропорциями, красного кирпича с золотым центральным куполом, величественный храм. И фрески и полностью иконостас сделать пригласили Алену. На работу ушло около двух лет.

Оказавшись там, я конечно же сразу отправился в ТОТ храм.

Помню, как в детстве первый раз (осознанно уже) увидел, как пришла зима, как мир поменялся с черного на белый. Открыл на улицу дверь и увидел мир другим: земля, небо, деревья, крыши и вчера еще черный автомобиль – белое всё. Стоял и боялся шагнуть в это чудо, надо было осознать, что произошло.

Вот и тут, войдя в храм, растерялся. Никак не мог совместить знакомого мне человека, праздного человека, пусть и художника, с увиденным. Это было торжество духа. И трудно было осмыслить ту высоту, на которую поднялся человек – над собой поднялся, сумел показать всякому зашедшему сюда отблеск Божественного сияния.