Я шел на рынок. Проходя маленьким уютным сквером, вспомнил – надо позвонить. Сел на пустую скамейку, взял телефон. Номер был занят. Подожду…

Начало осени, летнее тепло, но в воздухе уже эта особенная волнующая свежесть, легкость. В зелень не вплелась еще желтизна, но зелень уже другая. И сколько меняется она за лето, и не сочтешь. А люди всё те же. Подумалось вдруг – как тонка, чувственна природа во всех своих поворотах. В сравнении с ней люди статичны, как кирпичи.

На соседней скамейке (забавно выглядело) сидели две строгие барышни. С каменными лицами. Сидели недвижимо, смотрели прямо перед собой (надо полагать не моргая), носы чуть кверху – сосредоточенно пускали перед собой дым длинными ровными струйками и указательным пальчиком элегантно стряхивали пепел. Вид у обеих конечно же независимый. А напротив, прямо у их ног по-птичьи уселся парень с банкой пива и энергично что-то не то доказывает, не то объясняет. Было видно, что те на выступление парня не реагируют. Парень умолк, некоторое время разглядывал их молча, затем снялся с места, стал отплывать, походкой, не имеющей смысла.

Поравнявшись со мной – мог бы сесть рядом, но он также по-птичьи ткнулся у ног.

– Не помешаю?

– Пожалуйста, пожалуйста.

Парень запрокинул голову горнистом и залпом допил пиво; пустая банка ловко влетела в урну для мусора.

– Вот, четвертый день как освободился. Меня Вадим зовут.

Не поднимаясь, вытащил из заднего кармана сигарету, закурил.

– Мне сорок ровно. Из них двадцать четыре я сидел. А вообще я еще, бля, писатель, ёптоть.

Рассказы, бля, пишу. Так-то, ёптоть, я к брату еду в Котлас, да вот, бля, в Москву заехал, бля, к своему издателю за деньгами, ёптоть. Я, бля, постоянно печатаюсь в этом журнале, ёптоть. А хули, бля, знаешь, приятно, бля, деньги получать за свою, бля, литературу.

Без этих дополнительных обычные слова у него просто не склеивались. На вид он (так и хочется сказать – паренек) был очень обыкновенный: симпатичный, небольшого росточка, худенький такой, светловолосый, светлоглазый с тонким лицом, и с первого взгляда сорока бы я ему и не дал.

Говорил, не считая лексикона, обыденно, спокойно.

– Слушай, мне неудобно тебя просить, но если можешь на бутылочку пива, не выручишь?

Я дал.

– Неудобно, правда; спасибо. А то пока до издателя доберешься… Да я и не звонил ему. Телефона нет… а в лагере был!

– А разрешают?

– Да нет конечно, но у меня был! Знаешь, мне бы хотелось, чтоб ты почитал мои рассказы. Я оставлю тебе адрес, по интернету можешь почитать. Ручка есть?

– Нет.

Он остановил каких-то прохожих, те порылись в сумке и дали ручку. Он разорвал пачку сигарет и на огрызке стал писать адрес.

– Понимаешь, мне важно твое мнение. Позвони потом, скажешь, что ты думаешь. Телефона у меня пока нет, но будет потом, будет. Даю телефон брата, звони туда.

Я сунул огрызок в карман, пообещал звонить и встал, чтоб идти.

– Извини, у меня дела…

Он пристроился тоже. Было видно, расставаться ему не хотелось, жаждал общения.

– А где тут метро, мне ведь в редакцию.

– Идем, я покажу, по пути почти.

– А знаешь, как началось-то всё? Ну, скучно же. Так-то всё время тасуешь в башке мысли всякие… Купил я тогда тетрадку толстую такую, – показал, какую толстую, – и стал записывать, что интересным кажется – что так-то, без толку башку ломать. А потом по радио услышал, что журнал такой существует. Послал им тетрадку. Ну и по шло-поехало. Вообще отлично всё было; ждали, когда еще чего-нибудь пришлю.

– Ну и еще напишешь.

– Напишу, конечно. Вот посадят опять и напишу.

– А чего это ты так думаешь, что посадят.

– А чего думать, тут по-любому, обязательно посадят.

– ?!??

Поравнялись с рынком.

– Ну, мне туда, а тебе дальше, прямо, – я стал объяснять, как добраться до метро.

– Ты, конечно, считаешь меня плохим человеком…

– Ничего я не считаю, чего ты взял. Дела у меня просто. – Я протянул ему руку. – Будь здоров Вадим, обязательно почитаю твои вещи и позвоню.

– Слушай, а давай я тебе дыню подарю.

У входа сразу на первом прилавке разложились со своим товаром узбеки: длинные золотистые дыни килограммов по пять, по семь. И кажется, дотронешься до нее, и она потечет медовым соком. Ужасно вкусные и ужасно дорогие.

Вадим подошел к прилавку, молча взял самую большую и протянул мне – на бери.

– Э. Э. Э! ты что делаешь, ты чего, ты… – разом заголосили узбеки; в глазах ужас, гнев и крайняя решимость.

Вадим вплотную придвинулся к самому агрессивному, как-то очень пристально на него посмотрел и тихо сказал: «Не надо шуметь, не надо, понял?!»

И удивительно – тот ПОНЯЛ!

Перед ними стоял щуплый парнишка, один. Но они поняли!.. Вадим опять протянул мне дыню: «Бери».

Я просто взмолился: «Вадим спасибо, я очень ценю твой подарок, от чистого сердца, понимаю, но я терпеть не могу дыни, с детства еще; меня тошнит от одного их запаха. Считай, что ты подарил, но, правда, избавь».

Он уныло повернулся к узбекам, молча положил золотистого монстра на прежнее место.

Попрощались, и он какой-то размазанной походкой пошел в сторону метро. Напишет, действительно напишет – думал я, провожая его взглядом.

У меня нет компьютера, я не пользуюсь Интернетом, но меня чем-то зацепил этот парень. Я передал приятелю своему (переписать поленился) «сигаретный огрызок», и он по телефону прочитал мне рассказ из одного журнального номера этого автора. Сам журнал меня не заинтересовал – специфической направленности, посвященный проблемам заключенных. Но вот автор рассказа…

Трудно было узнать в нем того парня из сквера – любование окружающей природой человека на лесоповале… И без единого слова из своего лексикона.

Не знаю, что я мог бы ему сказать, но я конечно бы ему позвонил. Но приятель мой по безалаберности решил, что никакой надобности в этой бумажке больше нет, и ее просто выкинул.

Теперь автор думает (если вспомнит), что тот тип, что встретился ему в Москве, конечно же считает его очень плохим человеком.