Витя Михайлов, Виктор Сергеевич Михайлов, он же Романов-Михайлов (Романов появилось позже, как самостоятельный проект). Витя никогда не скажет напрямую, что принадлежит к державной фамилии, но в разговоре таинственно намекнет, что родословную свою ведет он от Рюрика. У Вити все не просто: всякое, самое мелочное даже, мероприятие или событие, вроде покупки картошки, выгуливание собаки или попавшийся под ногами кривой гвоздь имеет мистическую сторону. Поэтому и на мир в целом он смотрит более прицельным, испытующим взглядом, чем остальное человечество.

Однажды, подходя к его дому, я застал его за таким занятием. Витя стоял на улице у своего подъезда и внимательно наблюдал за кошкой. Поздоровавшись со мной, он продолжал следить дальше. Потом пояснил: «Смотрю вот, какую кошка траву ест, кошка умная, знает, какую ей для здоровья надо». Это он для себя хотел приладить кошкину траву.

Отсюда и все движения его в жизни оказывались незаурядно-яркими ходами, как у гениального шахматиста. Удивительно, но, встретившись с ним впервые, увидел в нем невероятно скучного, безликого человека средних лет с заурядной внешностью и отсутствием всякого содержания. Впечатление оказалось обманчивым. Это вот как в детстве в зоопарке удивляли крокодилы: валяются в воде эдакие чурки бесчувственные, фанерные муляжи, и лишь при долгом наблюдении замечаешь, что эти фанерные ящики водят глазами, и мне представлялось, что и передвигаются они еле-еле, на манер ленивцев. А между тем это едва ли не самые быстрые твари на Земле.

Перформансы художников-акционистов скучны и вымучены. Витя же целиком свою жизнь заявил перманентным перформансом – всегда неожиданным, живым, острым. Появившаяся идея сразу развивалась в кипучую энергию, и начинало все кружиться с бешеной скоростью.

Таким образом, например, в результате сложнейших операций-манипуляций (всё, впрочем, в соответствии с тогдашними законами) Витя из маленькой квартирки на окраине переселился в пятикомнатную квартиру в самом красивом районе Москвы: на улицу Рылеева (теперь Гагаринский переулок), что поднимается от Гоголевского бульвара и далее вплетается в паутину арбатских переулков. Вначале появился Зверев, и Витя выделил ему комнату, которая впоследствии так и стала называться – Зверевской. А вскоре квартира превратилась в клуб всякого рода неприкаянных эксцентриков. В те времена новостройки потянули людей из центра массовым порядком. Люди, оставляя старое жилье, оставляли и бабкино-прабаб кино барахло: так сказать, отряхнулись от старой жизни – накупили пластиковой мебели – жизнь по-новому повели.

И завалили помойки уникальной мебелью, золочеными барочными рамами, коваными сундуками, инкрустированными перламутровыми мозаиками, рукописными книгами, позеленевшей медной посудой и черт знает чем еще… В общем, было где разгуляться Витиной фантазии с его природным пониманием вещей. Вскоре квартира наполнилась антикварной роскошью, а затем быстро превратилась в склад и в заключение в ту же помойку, из которой вся эта красота и выуживалась. Управлять своими страстями Витя не умел. Нет, поначалу-то было все прилично, даже, можно сказать, изысканно. В самой большой комнате, нет – это была ЗАЛА! На стенах картины, иконы, пустая овальная рама с кудрявой золотой резьбой. В углу черный рояль. В другом большое мягкое кресло. В кресле полуутоп Толя Зверев. Перед ним изящный ломберный столик (ампир с позолотой), на столе коньяк, нарезанные на красивой тарелке яблоки.

– Старик, угощайся, очень хорошие яблоки – лучше картошки. Следующий раз захочешь картошки – покупай такие вот яблоки. – Это Толя приглашает к столу. Витя ходит по комнате ритмичными шагами, читает Толе из журнала научную статью о вреде алкоголизма. Толя слушает молча, наливает и пьет.

– Между прочим, – сообщает Витя, – Толя пить стал меньше! Зверев тут же, спохватившись, вроде как в подтверждение сказанному – не ударить бы в грязь лицом, быстро наливает и пьет… Но очень скоро (страсть вышла из-под контроля) комнаты стали походить на баррикады: беспорядочные нагромождения, похоронившие под собой и рояль, уперлись в потолок. Традиционная интерьерная эстетика прекратила существовать. Как обнаружил художник С. Бордачёв, изучая по фотодокументам баррикады: «Никакой композиции»! В дом Вити явилась эстетика особого толка, назовем ее баррикадной. Постепенно барахло выдавило компанию на кухню – последний оплот свободного пространства. Кухня была тоже хороша: большая, с высоченным потолком, увешанная всяческой дрянью – тазы, веревки, опять же золоченые рамы, скрученные провода, полки с пустыми банками, кастрюлями, тут же пышный букет сухих роз, на гвозде солдатские сапоги, картина безымянного мастера XIX в., из пола выскакивали по всей стене какие-то трубы, многоэтажное нагромождение на газовой плите, подобные же вавилоны росли из-под раковины, по углам и… всего и не перескажешь. А посредине большой круглый стол, по словам Вити – петровских времен, на толстых кривых ногах из дуба. За ним и располагалась вся публика. Однажды зимой (мороз стоял лютый) застал я компанию за столом в шубах, шапках, в перчатках, закутанных шарфами и кто чем мог. Большое окно завешено солдатским суконным одеялом. Держалось одеяло на двух воткнутых между оконными рамами вилках. Стекла отсутствовали. На мой вопрос: «Не лучше ли вставить стекла?» – Витя резонно заявил:

– Весна скоро.

А вышло вот что. Зверевская дама сердца, отлученная от дома (восточную женщину обижать небезопасно, без мести она не может обойтись – дама была казахского племени и в отличие от большинства своих соплеменниц, низкорослых и коротконогих, была длинноногой, стройной красавицей) засадила целиковым кирпичом в это самое окно – высадила начисто. Через некоторое время, тоже в шубе, она опять заняла свое место за дубовым столом. О даме еще несколько слов. Ася, ее звали Ася, приехала из Алма-Аты учиться. Успешно отучилась в МГУ, осталась в Москве, устроившись на респектабельную работу. Вышла замуж, тоже удачно, и завела к тому времени четырехлетнюю дочку. И что-то, видать, там треснуло, отцепилась какая-то пружина, и Ася кинулась в загул, бросила и работу, и мужа, и дочку. (Впрочем, раз она пришла в Михайловское, как окрестил это злачное место Зверев – «село Михайловское», с дочкой. Зверев сказал: «Дочка вот родилась. Прямо сразу в ботинках, в костюме, с заплетенными косами».)

В Москву прибыли алма-атинские братья Аси и стали ловить Зверева, считая его погубителем Асиной жизни. Зверев скрывался. Примерно так.

Проходя по коридору, машинально хватает телефон.

– Алё… Кого? Зверева? А кто это? Нет таких. А вы куда звоните? Ах, точно знаете, бывает здесь… Ну да, бывает, но в исключительных случаях, только в исключительных! Кого позвать, Зверева? А кто это, Зверев? Да нет, говорю вам, это Горисполком – набирайте правильно номер.