В первый день в Нью-Йорке, выйдя на улицу, обнаружил несоответствующую приподнятому своему состоянию вовсе даже ненужную мысль: «Хорошо, что Доктор живет в Вашингтоне, а не здесь. Вот уж кого бы я не хотел встретить на этих улицах, так это его». И на тебе, через какой-нибудь час в сабвее втиснулся в переполненный вагон и уперся прямо в его пузо.

Взобравшись ко мне на чердак, Доктор (в какой области и за какие заслуги он был доктор, так и осталось невыясненным, но звали его все ДОКТОР) сделал барственный выдох, принял чванливо-снисходительный вид…

– Ну, где тут у тебя «шедевры»?

Вперился в висевшую на стене миниатюру, изменился в лице и, не скрывая раздражения, бросил: «Талантливый черт!» И как все такого рода люди, что вспыхивают внезапно родившейся вдруг идеей чуть ли не волоком потащил меня к себе. Минуту назад даже не помышляя ни о чем подобном, теперь его всего трясло от нетерпения. По пути притормозил у кавказского ресторана, лихорадочно схватил острых закусок: маринованного чеснока, черемши, чего-то мясного и бутылку водки. То ли ему необходимо было унять дрожь, то ли наоборот, подкинуть дров в истерическое состояние. Или, попросту говоря, он вдруг обнаружил объект, перед кем можно вывернуть восторг своей собственной идеей, еще раз насладиться собой: проницательностью великого стратега, собачьим своим чутьем.

Квартира сплошь была увешана картинами, одна комната, он открыл дверь, до потолка забита лежащими штабелями холстами всё того же единственного мастера.

– Вот, – он гордо раскинул руки, – знакомься, великий мастер!

Позже, в конце визита, он отвел меня в гараж, стоявший во дворе, гараж битком был забит деревянной скульптурой его кумира.

Рассказывал, что имел приличную коллекцию громких имен, но влюбился в этого чудо-художника, продал всё и скупил у вдовы всё его наследие; что, выторговав разрешение на вывоз коллекции (дальнейшую жизнь Доктор видел за океаном), подарил Минкульту метровую римскую скульптуру II в. Он таращил полыхающие глаза, руками махал как шпагой, потом внезапно умолкал и тихо так, с придыханием, будто боялся разрушить что-то звуком: «Ты посмотри, посмотри, тут прямо колокольчики, хрустальный звон, прозрачность родниковой воды…»

Я любовался его выражением неподдельной страсти, проявлением настоящей власти искусства над человеком – магией, вышибающей мозги из «нормального человека».

Он говорил, что сотворит этому художнику мировую славу, что картины эти взорвут мир… и прочую подобную чушь.

Да, талант художника налицо… и тут же, облокотившись на него, выстроилась бездарность, с которой он распорядился этим талантом – не смог побороть в себе любовь к одному из самых ярких художников – Матиссу – и, капитулировав, превратился в его эпигона. Ну просто тютелька в тютельку. Подражай он кому попроще, не так торчал бы его грех, но попасть в плен такой яркой звезде – большая неудача. И как бы ни было б здорово – второй Матисс не нужен. Скульптуры же его были супрематического толка. Опять мимо – поезд супрематистов отчалил полвека назад.

Мне-то с первого взгляда было видно: планы его – мыльный пузырь, заблуждение наивного простодыра. Но сердце сжималось от жалости к этому восторженному чудаку, и кто знает, быть может, искренний его восторг стоит сотни истин?.. Истина не всегда добродетель.

Появившись как-то в Париже, Доктор поставил на уши всех попавшихся под руку, подмял под свои хлопоты. Тут вопрос: были ли хлопоты? Он рассказывал: «Я всё время играю с собой; представляю например, что меня избрали президентом Академии наук – играю в президента, или, скажем, принцесса Монако предложила мне руку и сердце…» Неудобство в том, что и окружающих он вовлекает в свои игры. Мне, собственно, и без очков понятен был его театр, но беда в том, что всё, что связано с прошлой жизнью, для меня свято и даже последнему пустозвону не могу отказать ни в чем.

Сперва он попросил отвезти его в некую русскую галерею (ничем, впрочем, не примечательную). Там он расселся вельможным князем, напустил туману вокруг себя; невзначай как бы сообщил, что открывает галерею в Сан-Франциско и почему бы, значит, не скооперироваться, не устраивать совместные выставки там и тут. И планы, планы… фантастические.

Затем пришлось ехать с ним на северный вокзал забирать чемодан. Там он устроил (совершенно беспричинно) выволочку работнику камеры хранения. Потом вдруг весело заявил – вроде как вспомнил и обрадовался:

– А знаешь, я сегодня утром 30 миллионов долларов потерял.

– Каким же образом, из кармана выпали?

– Да в такси еще один чемодан забыл. У меня там три «Шагала» были: две акварели, но очень хорошие, и одна – масло. Мне за них 12 млн давали. И еще там документация на новое мое изобретение – 18 млн стоит. С-Л-У-Ш-А-Й! – осенило вдруг, – давай в полицию заявим, обязаны сыскать.

И заниматься этим должен конечно же я, во французском он слабоват…

В полиции мы выглядели как два клоуна – настолько нелепо звучали его претензии, именно претензии он предъявлял, но кому – непонятно. Полицейские переглядывались друг с другом, соображали: выставить нас сразу или подождать.

Дальше оказалось, что без меня он никак не может ехать в аэропорт. Пришлось ехать, решил нести эту ношу до конца. В такси он сразу обрушился на водителя:

– Бездельник, не знает, из какого аэропорта летят в Штаты, – это когда таксист осмелился уточнить, в какой аэропорт везти. Я знал, что в N. Y. есть рейсы из всех аэропортов, но вступать в дискуссию не было желания. Затем пошли в ход французы вообще: «Только бы надуться вина и ничего не делать!»

Потом прошелся по всем французским президентам, шансов не оставил никому на реабилитацию: всем были выписаны розги. Я уже сомневаться стал, удастся ли посадить в самолет этот мешок занудства.

И вот теперь мы стоим нос к носу в вагоне метро. Радость у него на лице была самая что ни на есть неподдельная. Я увидел забитого человека с собачьими глазами. Появилась во взгляде даже несвойственная ему кротость. Он тут же потащил меня обедать. Где-то на 70-х улицах сели в японский ресторан. Потом к нему. По дороге в ликер-стор он взял бутылку «Бычьей крови» – венгерского (ностальгического) вина.

– В России такое пили, помнишь?

Квартирка из двух комнат. Одна совершенно пустая, лишь диван нелепо посередине. Похоже, как грузчики внесли, плюхнули куда попало, так и остался стоять. Другая забита до отказа запакованными работами своего кумира – унылое зрелище.

Сразу считай по приезде Доктор устроил где-то выставку, издал скромный каталожек, сопутствовавший обычно начинающему художнику, вот и всё. Никакой реакции ниоткуда не последовало.

Грандиозные планы рухнули. Осознание своего поражения выдавало в нем растоптанного человека.

После «венгерского» его разморило, потянуло прилечь. Просил разбудить его через час. Я сказал, что прогуляюсь, через час вернусь. Но вернуться уже не захотелось, через час я разбудил его по телефону.

Лет через пять знакомая дама, из тех, что слабо соображают, в каком мире существуют, захлебываясь кричала в трубку, что даже не представляю, КОГО она сейчас привезет ко мне. Такую, словом, поднесет мне порцию счастья, что и не проглотить сразу. На последние свои гроши она взяла такси (можно ли тут мелочиться, когда на глазах совершается такое захватывающее событие).

И вот они явились, осчастливили. Доктор, как и в лучшие времена, был деятельно суетлив, и в глазах у него прыгали бесенята. С порога прямо вывалил гору бессвязной информации, из которой ничего нельзя было понять, но фонтаном бил мажорный пафос. Доктор был, как обычно, в костюме при галстуке, но галстуком в этот раз был огрызок сантиметров пятнадцать. Доктор поймал мой взгляд, пояснил: «А галстуки мне последнее время мешают, я их просто отрезаю». Но было похоже, что скорей его действительно отгрызли или отхватили тупым ножом – корявой бахромой болтались нитки.

В хлестаковских почти выражениях он сообщил, что поиздержался в дороге и, если чем могу, неплохо бы помочь.

– Нет, ты же понимаешь, с деньгами у меня никогда нет проблемы, это так… недоразумение. Я мог бы зайти к генеральному директору ЮНЕСКО, он знает меня, он дал бы мне любую сумму, но не хочется суетиться по мелочам.

Я вытащил из кармана имеющуюся стофранковую бумажку. Ничтожная такая сумма никак не могла, я думаю, решить серьезные проблемы, но, к моему удивлению, Доктор страшно обрадовался. И наконец, стал звать всем вместе ехать в Русский культурный центр на какой-то творческий вечер. Я отказался. Они вызвали такси и укатили. «Сотни этой, – подумал я, – как раз на дорогу только и хватит».

С утра позвонила вчерашняя гостья. В голосе ее смешалось всё: восторг, недоумение, восхищение, непонимание, сладкие надежды неизвестно на что и опять восторг. Она сообщала, что Анатоль, Доктор т. е., ночевал у нее, в ее крошечной единственной комнатушке, где она проживала с выросшей уже на голову больше нее дочкой, на полу между их кроватями. Как он (бедный) беспокойно спал: ворочался, храпел, охал, ахал, пукал.

Анатоль очаровал ее масштабами своей личности, и хотелось лишь уточнить, чтоб уж наверняка значит, действительно ли он мультимиллионер.

– Ну конечно, – поспешил я заверить ее, – если он взял у меня сотню – верный признак материального сверхблагополучия, нищий бы не позарился.