Шести утра еще не было, вышел, чтоб поспеть на первую электричку до деревни. Безлюдный двор, солнце еще не показалось из-за домов. Из соседнего подъезда вышел Ален Делон, изящный костюм на изящной спортивной фигуре. Откуда тут это чудо? В своей пятиэтажке знал всех жильцов, такому и прийти вроде тут не к кому. Стоп, Люба…
Люба – молодая особа, бывшая жена моего друга. Развестись они еще не успели, но друг мой переехал к родителям, квартиру оставил своей бывшей.
Всего мгновенье красавец мелькнул перед носом и исчез навсегда. Но какие заковыристые выкидывает судьба кренделя. Через десять лет за три тысячи километров, в другой стране я поселился в его доме.
Накануне отъезда позвонил в Париж своей знакомой узнать: можно ли у нее приткнуться на время, пока квартиру найду. «Можно, – сказала подруга, – правда, я сама живу в чужом доме, но хозяин свой парень, думаю, и тебе места хватит».
Небольшой загородный домишко состоял из одинаковых крестом разделенных четырех частей: три комнаты и кухня – и действительно представлял собой коммуну бездомностранствующих. Одну комнату занимал сам хозяин, бывший москвич Андрей. Жена его французская работала в другом городе и появлялась раза два в месяц. Другую занимала упомянутая уже моя знакомая. Туда же она притащила своего ами, и теперь вот я. Мне отвели третью комнату служившей им гостиной: телевизор на полу, у стенки матрас от дивана и где попало брошенный так же на полу на проводе телефон. Никаких денег хозяин конечно же ни с кого не брал.
Пьем на кухне вино. Закуска – сыр, хлеб. Хлеб Андрей выпекает сам, местный не жалует.
– За два франка корку продают, корка; а внутри воздух – пустота. Вот настоящий хлеб, – режет только что испеченный, тугой, горячий еще хлеб, – а я им всегда правду-матку в глаза; если мне суют корку, я и говорю, что это корка.
– Хорошее вино, – говорю я.
– Хха, хорошее… сказал бы я тебе. Такого попьешь неделю, и задница слипнется – ширпотреб, клошарское. О – князь идет, сейчас сразу на Верку полезет, – именно так и происходит.
Серж родился в Париже от русского аристократа одной из самых знаменитых дворянских фамилий и французской матери. Как говорит Верка, «примитивная деревенская баба». Серж не говорит по-русски. Позже, при встрече, отец его объяснял по этому поводу: «Некогда было с детьми заниматься, работа такая была – всегда в разъездах, дома редко бывал». У старого князя выразительная внешность, прямо-таки театральный образ аристократа.
– Я бы с удовольствием за Николая Дмитриевича замуж вышла, – говорит Верка, – он мне больше, чем Сережка, нравится.
Верка из тех барышень, которые считают, что уже по факту своего рождения на свет заслуживают для своего существования лишь лучшей точки на планете – во всех отношениях.
В первую очередь конечно же комфорта. Париж, Майами, Лондон, на худой конец Монако (в последнем, считают они, проживают одни лишь миллионеры-миллиардеры) – вот их ориентиры, слова, произносимые ими с придыханием. Остальной мир просто недостоин их присутствия.
По утрам у нее дела, собирается она долго. «Вонь невозможная…» – ворчит Верка себе под нос, но так, чтоб всем было слышно.
Домишко стоял много лет без жильцов, нетопленый, подгнил основательно. Цепкий, гнилой дух не уходил уже за годы пребывания новых жильцов. Одежда наша круто пропахла плесенью, будто ее мариновали в бочке. Перед выходом Верка безжалостно льет на себя парфюм, снова принюхивается к платью и отправляется на выход.
Андрей ей вслед, видя ее кислую мину:
– Приехала на Запад – живи по-западному. Ха, клошарня, пошла завоевывать авеню Фош… А я им всем матку-правду в глаза…
– А чем, – спрашиваю, – в Москве-то занимался (тут он по столярной части)?
– Да в художественной школе на Пресне завхозом работал.
В голове у меня заерзала неясная еще мысль.
– Так ты, может быть, знал такую Любу Малецкую, преподавала там.
– Еще бы, у меня и роман с ней был.
– Знаю, да…
– ??? Как это?
– Я жил тогда с ней в одном доме и был свидетелем твоего визита.
– Ну, так тогда за Любу, – и налил по стакану клошарского.
– За Любу…