Выводы из вышеизложенного в рамках этой статьи могут быть только вопросами для дальнейших исследований. Первый и самый трудноразрешимый вопрос касается природы глобального мира в китайском понимании. Его решение зависит от того, насколько и в каком смысле можно считать реальными утопические элементы сознания. Утопизм в данном случае связан с презумпцией «небытийности» или «пустоты» (у, кун и др.), которые включают в себя, по крайней мере, два ряда значений: они, во-первых, выступают условием перемен и самим истоком жизни и, во-вторых, представляют пространство подобия несопоставимого, оно же пространство дифференциальных отношений, которые стремятся к бесконечно малой величине, к «чудесному совпадению» (мяо ци) присутствия и отсутствия, бесконечного и конечного, символических и эмпирических измерений практики. Это утопия имманентности жизни, заданной и знанию, и опыту, столь же немыслимой, сколь и неизбежной. Результат «пустотных превращений» мира есть именно недвойственность, «не-связь» сокровенного и явленного, глубины бытия-события и его явленных «следов», что придает практике стратегическое измерение. Мудрец в Китае не мог не быть одновременно носителем морального авторитета и искусным стратегом.

Суть вопроса в том, что всемирность утопии Поднебесной отмерена ее неопределенностью: ее отсутствие есть самая надежная гарантия ее реальности. Допущение этого утопического – или все-таки квазиутопического? – компонента в жизни оставляет, а точнее, высвобождает в мировом процессе место для спонтанности и неопределенности. Человеку же оно предоставляет пространство для духовного совершенствования (в смысле актуализации все более тонких соответствий между вещами) и тем самым реальной, укорененной в истории свободы. Эта перспектива практична именно тем, что не предъявляет догматических образов будущего, но ставит судьбу мира в зависимость от доброй воли и морального усилия самих людей. Будущее в нем не предрешено и именно поэтому может стать общей судьбой человечества.

Надо сказать, что в истории Китая поддержание сбалансированного соотношения символического и эмпирического измерений опыта (по-китайски – «небесного» и «человеческого» порядков существования) всегда было условием жизненности культуры, а забвение дистанции между ними вело культуру к упадку и разложению[196]. Эпоха Модерна (XVII–XX вв.) принесла глубокий кризис китайского миропонимания. Современность, или Постмодерн, ищущая истину не в тождестве, а в различии, в презумпции инаковости существования, вновь делает актуальным наследие китайской традиции. Ключевую роль здесь играет, если можно так выразиться, «виртуальная прагматика» информационных технологий. Основой практики становится определение дифференциальных связей между векторами действия, поиск виртуальных соответствий по ту сторону физического мира и предметности мысли. Новое положение человека можно оценивать двояко. Оно кладет конец гуманитарной цивилизации Модерна, но избавляет человека от участи придатка и расходного материала инженерной рациональности. Оно позволяет человеку открыть в себе новые духовные ресурсы для само-стояния и заново сделать целью жизни обретение свободы в совместном созидании – и созидании совместности – человеческого существования.

Человеку присуща интуиция действенного всеединства мира или того, что было названо выше событием бытия. Эта интуиция угадывается в рассказах о том, как древний даос Чжуан-цзы, засмотревшись на резвящихся в воде рыбок или переживая во сне вольный полет бабочки, испытывал чистую, стирающую грань между человеческим и божественным радость жизни. Об этой радости на свой лад свидетельствуют Маркс и Энгельс, когда в «Немецкой идеологии» говорят о способности человека «наслаждаться обретением всестороннего производства Земли»[197]. Эта «небесная полнота человеческого» не может быть ни умозрительной, ни эмпирической, ни смешением того и другого. Подлинная всемирность беспредметна, но заложена в конкретном жизненном моменте. Только так может быть оправдано единство всего живого на Земле. Китайский идеал «великого единения» или всеобщего подобия как раз нацеливает на переживание зеркальной взаимности всех форм жизни или, если угодно, единотелесности всего живого. Как показывает поразительный рассказ того же Чжуан-цзы о виртуозном раздельщике быков, это всеединство одновременно предваряет индивидуальное сознание и является завершением длительного пути совершенствования. Оно действует в упоительном забвении «человеческих понятий», открывая перед человеком бездну «чудесных свершений» в игре самого бытия.

Для современных людей, особенно на Западе, в нарисованной здесь перспективе «постгуманитарного» человечества много непривычного, неизвестного и даже пугающего. Однако она во многих отношениях близка представлению о природе социума в философии постмодерна, которая считает ядром человеческой общественности «пустоту» или нечто отсутствующее в опыте (Лефорт, Эспозито), отсутствие субъектности (Нанси), некое «неопределимое» или «грядущее», «чаемое» сообщество (Лаклау, Агамбен) и т. д. Современная социальность ищет себя вне себя подобно тому, как «единотелесность» китайского Пути пребывает «вне тел». Она непрозрачна для самой себя подобно тому, как техника в философии Хайдеггера и древних даосов действует в модусе самосокрытия или забытья.

Китайская традиция указывает некоторые важные аспекты этой непрозрачности социума, которых не замечает европейская мысль. Отказ от нарциссизма, культивируемого модернистской идеологией и капиталистическим потреблением, открытость мировому потоку превращений делает жизнь формой учения и совершенствования, которые являются, по сути, поиском соответствия инаковости в себе. В обществе, где жизнь стала учением и совершенствованием, статус индивида определяется степенью его духовного просветления, способностью различать все более тонкие различия в опыте, выстраивать все более утонченные дифференциальные отношения между вещами и в итоге устанавливать совместность качеств физически далеко отстоящих друг от друга моментов существования. Это означает, как мы видели, выстраивание «всегда иного», «небесного» порядка жизни, который равнозначен полноте природы каждой вещи и поэтому способен оказывать неотразимое, хотя и неопределимое, воздействие в соответствующих точках пространственно-временного континуума. В таком случае иерархия имеет нравственную природу, и высокое положение в ней не может вызвать протеста нижестоящих по той простой причине, что обладание властью здесь определяется степенью самоотречения. Здесь социальность совпадает со школой духовной практики, неотделимой от учения и воспитания. Непрозрачность такого социума проявляется как несопоставимость отдельных школ, но также как непрозрачность в отношениях учителя и ученика. Последние, согласно китайскому изречению, должны уподобиться «прохожим, случайно сторговавшимся на дороге и забывшим друг о друге». Встреча и совместность, напомним, предполагают несравненность, единичность вовлеченных в них сил. Поэтому встречи в жизни бывают «только раз» и приходят неожиданно, хотя ожидаются всю жизнь.

Наверное, понадобится немало времени для того, чтобы основательно продумать черты представленного здесь эскиза постгуманистического, «выходящего» в мир и потому лишенного идентичности общества грядущей всемирности. Однако уже сейчас можно сказать, что многие его существенные черты предвосхищаются особенностями геополитического уклада в ареале Большой Евразии: приоритетом сингулярностей и сопутствующего им синергийного взаимодействия перед статичными сущностями; глубинной преемственностью культуры и природы, интуицией единства всего живого, формирующих «большой стиль» Евразии; приматом этоса жизненной целостности над морализмом аналитического мышления. Нельзя согласиться с теми критиками китайской стратегии, которые утверждают, что последняя «остается либо синоцентричной, либо глобалистской и не содержит отчетливого видения евразийства»[198]. Резоннее предположить, что предлагаемая Китаем «общность судьбы человечества» будет опираться на ареал Евразии и одновременно служить маяком реальной глобализации. Правда, для достижения этой цели от всех народов и государств Евразии, и в первую очередь от самого Китая, потребуется переоценка своей позиции в мире. Но это уже тема для отдельного исследования.