Отмеченные выше черты Поднебесной делают ее загадкой для Запада (а отчасти и для непосредственных соседей), отчего усиление Китая вызывает там тревогу и всевозможные фобии. Главная трудность здесь, как я старался показать, объясняется различием познавательных установок. Китайская цивилизация ориентируется на глубинные уровни опыта недоступные для рефлексии и неприемлемые для индивидуалистической мысли. Она воздвигнута на принципе априорной, спонтанной сообщительности, совместности всего живого, а потому требует открытости миру и неординарной духовной чувствительности, что требует ценить личность по степени ее внутреннего просветления. Попытки Запада навязать Китаю свой набор индивидуальных прав и свобод закономерно провалились, ибо китайский образ человека не менее глубок и универсален, чем западный. Более того, осторожное, мягкое, отчасти даже уступчивое с виду продвижение Китая на евроазиатском континенте в свете синергийного принципа является способом наращивания стратегического преимущества. Эта стратегия проистекает из как будто парадоксальной, но в действительности очень эффективной формулы: чтобы получить, надо отдать, чтобы возвыситься, надо умалить себя, и т. д. Но это означает как раз, что Россия может и должна взять на себя инициативу в определении форм и методов экономического и цивилизационного общения в сердце евроазиатского континента.

Реализация синергии не требует никаких условий кроме разве что полной свободы общения. Она может начаться где угодно и как угодно. Это не благое пожелание, а констатация реального положения дел на евроазиатском просторе, где всегда свободно сходились и смешивались самые разные народы и социальные группы. Для Евразии характерно то, что иногда называют свободно конвертируемыми отношениями. Речь идет об отношениях, регулируемых не законами и даже не обычаями, а простейшими моральными чувствами: гостеприимством и радушием или, напротив, недоверием и враждебностью. Китайская ритуалистическая модель поведения и мышления есть не более чем сублимация этого типа отношений. Соответственно, основу социума в Евразии составляют разного рода естественные, саморегулирующиеся общности: семейные, клановые, соседские, этнические, культовые, профессиональные и т. д. Эти сообщества взаимопомощи имели, как принято сейчас говорить, сетевой характер и не могли создать гражданского общества и публичной политики, но их сплетение создавало пеструю и прочную социальную ткань.

Легко понять, что социальная амальгама евразийского типа определенным и довольно жестким образом структурировалась по оси империя – локальность, а отношения между этими двумя полюсами евразийского мира относились как раз к разряду свободно конвертируемых: они допускали и противостояние, и преемственность. Сетевые сообщества, с одной стороны, несли в себе сильный демократический заряд, а с другой стороны, находились в притяжении «вертикали власти» и, будучи встроенными в нее, способствовали укреплению авторитарного режима. Об этой двойственности социума в Евразии нужно говорить особо, но в любом случае при разработке современных проектов межгосударственного сотрудничества в этом ареале следует учитывать двухуровневую структуру здешнего общественно-политического уклада и искать наиболее подходящие для каждого уровня формы взаимодействия.

Особое значение в развитии евроазиатской синергии имеют проекты в области инфраструктуры и логистики, которые, как уже отмечалось, больше всего интересуют Китай. Безусловно, создание трансконтинентальных транспортных артерий – главное условие формирования евроазиатского мира как особой глобальной общности. Однако сотрудничество в области коммуникаций имеет далеко не только экономическое значение. Переход «от Поднебесной к Поднебесной» или, по сути, путь, пронизывающий мир от края до края, как раз и составляют внутреннюю меру мира, условие соразмерности его частей и его целостности. Трансконтинентальная трасса сущностно синергийна, поскольку призвана создать образ грядущего, еще не явленного евроазиатского мира, раскрывая дискретную и сетевую природу этого мира. Отсюда проистекают особые требования к различным измерениям дизайна новых трасс – инженерному, архитектурному, экологическому. Творимый этими трассами мир должен стать в полном смысле образом творческого мгновения, приоткрывающим завесу над неизведанным будущим и забытым прошлым. Это мир, так сказать, пост-архео-истории, который призван стать пространством совершенно нового вида туризма – глобального. Из уже существующих попыток освоения этого задания хорошим примером может служить новая столица Казахстана – Астана.

И отдельная личность, и вся человеческая культура изменяются и растут через опыт встречи, открытия «явлений и чудес» мира, что означает прежде всего открытие великого в малом, небесного в земном. Но в конце концов чудесное явление – это сам мир. Мир дает себя миру. От нас зависит, сможем ли мы вернуть чудо в жизнь.