Теперь мы можем лучше понять многие странности китайской глобальной стратегии. Мы имеем дело, по сути, с поиском соответствия мира самому себе, гармонии несоизмеримых сил. Отсюда нежелание (или даже неспособность?) Китая определять не только формы, но и принципы нового миропорядка в Евразии, почти инстинктивное стремление не вести за собой, а самому быть ведомым некой верховной силой, которая в конечном счете должна быть силой творческих метаморфоз жизни. Китайцы по природе реалисты, но реалисты силы, которая не обязательно должна быть целиком доступной мобилизации. Скорее наоборот: эта сила дается через все то же само-оставление, предоставление всему свободы быть собой, из которого рождается синергия. Во всяком случае для Китая сотрудничество и даруемая им польза явно важнее формальных целей и идеологических постулатов. Это стремление Китая «скрывать свой блеск» проявляет себя в очень многих чертах китайской деловой культуры, начиная с любви к подделкам и имитациям иностранных брендов или готовности удовлетвориться ролью поставщика деталей для западной продукции и кончая тенденцией к созданию сложных сетей производственных, финансовых и торговых предприятий, в которой теряются их отдельные звенья. Китайский бизнес – явление в большой степени коллективное, его питательная среда – квазиродственное, подчеркнуто личностное общение.

Укажем далее на двухуровневое или двухполюсное строение Поднебесной. У нее есть «небесный» полюс, представленный наднациональной, квазиимперской государственностью, и полюс «земной», относящийся к стихии повседневности. Два этих начала китайского мира непрозрачны друг для друга, но составляют единую мировую «совместность» подобно тому, как отдельные органы тела, имея свои индивидуальные признаки и функции, погружены в безусловную целостность организма. Это означает, что порядок Поднебесной регулируется разрывом, пределом восприятия, в котором отсутствующее соответствует отсутствующему. В таком случае всякое слово есть иносказание, а всякий образ – обманный вид.

Описанная двухполюсная структура, утверждающая непроницаемость китайского мира в сфере политики, удобна для защиты государственного суверенитета, что является, как известно, краеугольным камнем китайской внешней политики. Одновременно она дает простор ползучей китайской экспансии на уровне повседневности. В полном согласии со своей идеей Поднебесной, Китай выходит в мир, скрываясь в поднебесъе, как «всеобщее сердце» скрывается в подполье сознания.

Знакомство с восточными традициями предъявляет серьезный вызов позитивистской науке Запада. Восток учит понимать, что человеческая социальность непрозрачна и не дает прямых свидетельств о себе; что в человеке скрыта небесная глубина. Это означает, что социум и самое «общественное животное» имеют своим основанием все тот же разрыв, разделение, которые диктуют, помимо прочего, первостепенное значение вертикальной оси духовного просветления и, как следствие, неизбежность иерархии. Китайская Поднебесная не предусматривает равенства индивидов, хотя, конечно, допускает равноценность и равноправие людей. Власть в ней далеко не сводится к легитимации и даже не требует ее. Она равнозначна безмерной силе жизни.

В совместности небесного и земного измерений мира китайская Поднебесная, как нам уже известно, являет себя, скрывая себя, складывается одновременно в себя и из себя. Этот фокус мирового круговорота – и фокус превращения себя в себя – проецируется в мир, пронизывая, нанизывая на себя все планы бытия. Случайно ли, что Китай повсюду проявляет интерес прежде всего к транспортной инфраструктуре и логистике, что дает доступ к ресурсам и рынкам, позволяя оставаться в стороне? Контроль над инфраструктурой обеспечивает стратегическое преимущество во взаимодействии всех уровней, что и засвидетельствовано общеизвестными формулами китайской политики: «стратегическое партнерство», «общественная гармония», «единство в многополярности» и т. п. Эти понятия целиком стратегичны, то есть заведомо бессодержательны, изменчивы и соотносятся на самом деле не с предметами или понятиями, а с конкретностью практики. Речь идет все о том же знании, слитом с бытием, которое по-китайски именуется «забытьем» и «таковостью» существования.

Как видим, Чжуан-цзы, призывая «спрятать Поднебесную в Поднебесной», не просто шутил, а свидетельствовал о глубочайшей правде китайского мира. Эта правда, как легко убедиться, предопределила формы глобальной экспансии Китая в современном мире. О сетевом характере китайского глобального сообщества уже говорилось. Его самым ярким выражением стали так называемые «китайские кварталы», чайна-тауны, имеющиеся сейчас едва ли не в каждом крупном городе мира. Эти оазисы китайского уклада индифферентны к окружающему социуму и, как правило, сосуществуют с любым политическим режимом. Миролюбие чайна-таунов проистекает, надо полагать, из их объективного призвания быть «параллельной» Поднебесной. Согласно внутренней логике китайского мира, эта роль требует разделения новой Поднебесной внутри себя, что и удостоверяется нарочитой, даже по-коммерчески назойливой зрелищностью китайских кварталов. Чайна-тауны – фабрики китайских фантазий, пространство потребления стереотипов и брендов Китая. В них почти ничего нет от китайских реалий, они только замещают, изображают реальную – всегда отсутствующую – Поднебесную, но это обстоятельство как раз и делает их воплощением сущности китайского мира. В известном смысле чайна-тауны более китайские, чем Китай действительный, взятый в его физической данности. Подобно тому как симулякры в медиапространстве реальнее, чем сама реальность, глобализованные китайцы диаспоры обладают даже более явной национальной или, если угодно, всекитайской идентичностью, чем жители собственно Китая, еще погруженные в свои локальные традиции. Глобализация Китая, таким образом, открывает в китайском укладе новые измерения и усиливает его творческий потенциал.