Хорошо в Таврическом саду. На лужайках только что скосили траву. Еще пахнет свежим, душисто-теплым сеном. Прибрежные пышные ивы тихо склонились к воде и так безмятежно купают свои серебряные кудри, словно они где-нибудь в глуши деревенского парка, а не на самом краю Потемкинской улицы, по которой от зари до зари гремит и скачет одноклячная конка[75]. Большая двуствольная береза растеряла в траве все свои длинные красивые сережки и уныло покачивает вершиной, широко, словно в недоумении, раскинув кружевные ветви…

Хорошо в саду. Жаль только, что нет цветов. Но вместо них по дорожкам, аллеям и площадкам, пестрея, двигаются живые цветы человечества – дети.

Их особенно много на центральной площадке – прямо целый цветник. Из-под кузовов плетеных колясочек выглядывают белые колпачки-капоры, похожие на перевернутый колокольчик ландыша. Толстые здоровые девочки сидят на скамейках и медленно, словно большие махровые георгины, поворачивают обрамленные оборками головки. Тут же дети улицы – бледные, чахлые, запыленные придорожные цветы…

Я люблю детей и, выбрав скамеечку около наиболее оживленного места, сажусь и слежу за их играми.

Как мало эволюционируют детские игры! Вот скакалка, на которой прыгали наши бабушки, серсо[76], за которым гонялись еще наши прадедушки, и мячики, наверное, служившие яблоком раздора первым детям земли – Каину и Авелю. Или, может быть, яблоко раздора служило им мячиком… Но не в этом дело. Я не могла как следует углубиться в свои размышления, потому что рядом со мной сидела бонна-немка, терзавшая вверенного ее попечениям толстенького трехлетнего мальчика своими упражнениями в русском языке.

– Колюся! – кричала она. – Не садись на песок, ты получишь желтые панталоны!

– Колюся! Не лезь под скамей. Под ним сидит кусливый мышь!

Мальчик лукаво косился на бонну, очевидно, давно раскусив, что она глуповата, и после каждого движения оборачивал к ней голову, ожидая нового замечания.

– Колюся! Не играйся мячом в песок, получишь желтое пальто.

Окончательно сбитый с толку, мальчик придумывает новую игру: наберет в горсть песка и, повернувшись к бонне спиной, потихоньку ест его, вытирая остатки о кружевной воротник.

– Ваш мальчик, кажется, получил желтый рот, – говорю я бонне.

Та вскочила с места, закудахтала и потащила мальчишку домой.

Группа нарядных веселых детей привлекла мое внимание: три хорошенькие девочки, от семи до десяти лет, и два мальчика того же возраста оживленно играли в какую-то новую игру, гуляя недалеко от моей скамейки.

Любуясь на них, я почему-то вспомнила о детях сцены, о бедных, заброшенных детях, о которых так долго спорили и обсуждали – оставить ли их в растлевающей среде или вырвать оттуда. А вот эти веселые дети счастливы, спокойны, ограждены от всяких дурных влияний и примеров. Рядом со мной на одной скамейке сидит их гувернантка – истинное целомудрие в гороховом жакете – и, уткнув нос в маленькую рваную книжку, изредка выкрикивает одну из двух фраз по очереди: «Parlez français!» или «Sophie, ne faites pas de grimaces!»[77] Глаз от книги она не отрывает, но, очевидно, в педагогичке настолько опыта, что она знает и без проверок посредством зрения, что именно от нее в данный момент нужно для успешного воспитания.

Меня заинтересовала игра этих детей. Странная игра: девочки ходили под руку, а мальчики подбегали сбоку и что-то говорили. В мое время так не играли.

Я встала и прошла мимо них, чтобы послушать. И я услышала…

Долго стояла я посреди площадки, растерянная, почти испуганная, с широко раскрытым ртом и беспомощно повисшими руками. Очнулась я только тогда, когда какая-то старуха тревожно спросила меня, не нужно ли мне воды.

Да, в мое время так не играли. Я даже не знаю, как эта игра называется у современных детей. Состоит она в том, что девочки гуляют под ручку, а мальчики подбегают и говорят: «Позвольте вас проводить. Сударыня, позвольте вас проводить!» А девочки отвечают по очереди: «Ах, нахал! Отстаньте». «Проводить? Хорошо – провожайте до первого городового!» Странная игра. Уж очень «развивающая».

Ко мне подошла знакомая дама и не поверила моему рассказу. Мы вместе прошли мимо играющих и, прослушав: «Позвольте вас проводить! – До первого городового», – молча развели руками и направились к выходу.

По дороге нас обогнал гимназист лет четырнадцати и, несколько раз оборачиваясь, внимательно рассматривал мою спутницу.

– Что он так смотрит? – удивилась та. – Все ли на мне в порядке?

– Кажется, все, – ответила я.

Через несколько минут любознательный гимназист показался снова. Теперь он шел навстречу нам и был не один. Его сопровождал маленький толстый реалистик[78] лет одиннадцати, с круглыми пухлыми щеками, похожими на французскую булку, с которой сняли корку. Гимназист что-то оживленно рассказывал, а французская булка многозначительно отдувалась. Поравнявшись с нами, они замедлили шаги, и реалистик, взглянув на мою знакомую, утвердительно кивнул головой и сказал тоном знатока, шепелявя, словно еще не успел проглотить манную кашу, которой его накормила нянька:

– Ты плав! Ты плав! Лоскошная зенщина!

Первую минуту нам обеим показалось, что мы сошли с ума и галлюцинируем. Но толстые щеки вздувались так реально, а мягкие губы так значительно и громко шепелявили свой приговор, что сомневаться было нечего.

– Господи! Да что же это! – растерялась моя спутница. – Пустите меня. Я должна его догнать и выдрать за уши. Чувствую, что это моя священная обязанность!

Но донжуаны уже скрылись из виду, и мы пошли домой.

У самого входа, держась руками за скамейку, ковылял под присмотром няньки какой-то бутуз с надписью «Герой» на матросской шапке. Он молча пускал пузыри и вдруг крикнул: «Балиня!»

Моя спутница взяла меня за руку и ускорила шаг.

– Не оборачивайтесь, ради бога! Кто его знает, что у него на уме!..