Холодно.

Солнце наше какое-то игрушечное, нарисованное, ненастоящее.

Торчало вчера, под вечер, за Невой между двумя фабричными трубами, точно застряло между ними и ни туда ни сюда – с натуги даже покраснело.

А на берегу стоял парень, глаза выпучил, рот распялил – смотрел на красное солнце, удивлялся, что ли.

И такая вся эта картина была глупая, точно сам дьявол набросал ее на собственную тему, для собственной забавы.

Холодно.

Но пусть холодно. Все-таки это весна, и не верить в то, что это весна, нельзя. Есть существенные данные: во-первых, Кайгородов написал, что в клену забродили соки. Это уж не пустяки. Мы все, и люди, и звери, и травы, так тесно связаны между собой, что если взволновался клен, младший брат наш, то с нас за это тоже спросится.

А во-вторых, я сама видела: в керосиновых лавках выставлено мыло от загара и веснушек.

Спрос рождает предложение. В торговле всегда так. А владельцы керосиновых лавок не такой народ, чтобы бросаться очертя голову в химерические предприятия. Уж раз у них запасено это мыло, значит, загорел чей-то нос и покрылся оскорбляющими взор веснушками.

А вдруг я ошиблась? А вдруг лавочник только надеется и в надежде своей ошибется?

Лучше не думать. Жутко…

* * *

Есть и еще одна весенняя примета: авиационная неделя.

Зажужжали пропеллеры, закружились возмущенные вороны, задрали головы кверху извозчики, не одобряющие всякого рода новшеств в способах передвижения.

Зрители разделились на платных – строгих, серьезных, взыскательных – и даровых, или потузаборных, радующихся не столько прогрессу авиации, сколько собственной смекалке и удаче.

Зритель, заплативший пятнадцать рублей за автомобиль и увидевший через забор одним глазом одного авиатора, получает не в пример больше удовольствия, чем зритель, заплативший законные пять рублей и видевший все просто и с удобством.

Потому что сложная штука – человеческая душа, и любит она даровщину с хитрецой.

Но черта эта самая для человека характерная. Не божеского она происхождения и не звериного. А как раз посредине – человеческая.

* * *

От семи часов вечера до одиннадцати ездим на Стрелку смотреть заход солнца.

Солнце заходит, положим, не в семь и не в одиннадцать, но раз это время почему-нибудь удобнее всякого другого, так не поступаться же своим удобством ради пустого астрономического явления.

Все равно на Стрелке сидят к солнцу в профиль и смотрят на спину собственного кучера.

Автомобили, которых на священное место не допускают, издали посылают свой бензиновый привет.

Медленно поворачивают экипажи.

В коляске белое эспри.

В пролетке черное паради[331].

Белое эспри думает о том, сколько стоит черное паради.

Черное паради – о том, сколько стоит белое эспри.

Но вот мимо покатилось ландо.

В ландо нет ни эспри, ни паради. Но там нечто похуже.

Там присяжный поверенный Зильбергольд с актрисой Ангар-Лугарской.

– Почему с ней?

– Почему с ним?

– Это невероятно!

– Кучер, объезжай этих вот… которые без эспри.

– Кучер, придержи лошадь, пусть они нас объедут, эти… которые без паради…

– Почему с ней?

– Почему с ним?

Будь они прокляты, проклятые вопросы!

По самому берегу идет модный певец. Вид у него такой, точно он сейчас возьмет высокую ноту.

Он невесел. Он недоволен. Ему всегда кажется, что на него недостаточно смотрят.

Он отворачивается от солнца – в тени его глаза глубже.

– Это он?

– Он.

– А князя видели?

– Конечно.

– Сегодня вообще удачный закат.

Толстое круглое солнце пышет красным удовольствием:

– Ишь, сколько собралось. И все для меня. Не перевелась еще в людях любовь к прекрасному.

Подмигнет, зевнет и кувыркнется в воду.