Всю зиму Кряква и Селезень прожили в теплом доме. А когда наступила весна, их вместе с другими утками посадили в большую клетку, погрузили в автомобиль и повезли на городские пруды. Крякву с Селезнем выпустили в небольшой круглый, как карманное зеркальце, прудик. В самой середине его на крепких столбах был устроен дощатый помост, окрашенный зеленой краской. На помосте лежала охапка сухой травы и кучка тонких прутьев.

– Красота! – крякнула Кряква и взобралась на помост. – Счастливой называют такую жизнь, как наша. Ты посмотри, Селезень, нам даже не придется хлопотать о строительном материале для гнезда: здесь всё есть.

– Благодать! Блаженство! – булькнул Селезень, полоскавший клюв в свежей воде.

Он ловко, как веслами, заработал лапами и помчался прямо к кормушке, в которую сторож парка с берега сыпал пареные зерна пшеницы.

Поздней ночью весь город уснул. Не спали только электрические фонари – они светили, да не спали Кряква с Селезнем – они вслух мечтали.

– Вот так и будем жить, – говорила Кряква. – Никто нас не обидит здесь. Озорных мальчишек прогонит милиционер. Кошка к нам не подберется. Ведь правда не подберется?

– Не подберется. Где ей подобраться, – соглашался селезень. – Кошки не умеют плавать, и вообще они боятся воды.

Так говорили они до рассвета. На рассвете Селезень принялся строить гнездо. Прутья он перемешал с травой, и гнездо было готово. Тогда Кряква снесла в новом доме первое яйцо.

Она несла яйца всю неделю – в день по яйцу. И когда снесла семь штук, стала насиживать их.

Деревья были зелеными, на клумбах по краям пруда распустились большие яркие цветы, когда из яйца вылупился первый утенок. Кряква была без ума от радости. Селезень тоже. В восторге он сунул голову в воду, выставил из воды хвост с завитым пером и очень долго так плавал.

За первым яичком треснуло второе, и еще один утенок запищал в гнезде. К вечеру вывелся последний, седьмой, птенец. Кряква тут же решила устроить детям первое купание. Она важно прошла к краю мостка и стала глядеть, как утята, словно коричневые комочки ваты, легко опускаются на воду.

И тут чуть не случилось несчастье. Седьмой утенок сбросил с себя только часть скорлупы, другая часть прилипла к его хвостику. И когда он, не желая отставать от братьев и сестер, тоже оказался в пруду, в скорлупу набралась вода. Утенок стал тонуть. Но Селезень был начеку: он нырнул, расколол клювом скорлупу и вытолкнул утенка из воды. У Кряквы от пережитого страха, от радости, что все обошлось благополучно, выкатились слезинки из глаз.

Кряква и Селезень начали учить своих детей. Первым уроком должно было быть плавание. Но утята и без того хорошо плавали. Тогда Селезень с согласия Кряквы первым уроком сделал знакомство с кормушкой. Утята быстро набили зобики, и родители, радуясь такому успеху, поставили всем семерым по пятерке. Конечно, не в дневники: у уток дневников нет. Они поставили им пятерки мысленно.

Дни проходили за днями. Утята росли. Вместо пуха их теперь покрывали гладкие коричневые перышки. У утят-мальчиков, на зависть утятам-девочкам, перья в хвостах завились колечком.

Когда утята стайкой уплывали подальше от мостков, Селезень шепотом спрашивал Крякву:

– Будем ли мы учить их летать? Посмотри, какие крепкие перья выросли у них на крыльях.

– Ты с ума сошел! – шипела Кряква. – Зачем им летать? Куда это нужно лететь от такого благополучия? Будь это в моих силах, я бы сейчас же выщипала у каждого своего ребенка маховые перья.

Лето подходило к концу. Листья на деревьях стали жесткими. С цветов опали лепестки. И даже здесь, в городе, где солнце за день успевало нагреть камень домов, зори стали холодными. Приближалась осень.

Однажды ранним свежим утром Крякву разбудил тонкий свист. Она открыла глаза и вздрогнула: над круглым, как карманное зеркальце, прудиком летал ее утенок. Это в его крыльях свистел воздух. Шестеро утят с воды, вытянув шеи, следили за полетом. Утенок скоро устал и начал снижаться. Раскинув крылья, выставив вперед желтые лапки, он шлепнулся в воду. Весь окутанный холодными брызгами утенок радостно прокричал свое «ура!». И тогда остальные шестеро сорвались с места, замахали крыльями и лапками, побежали по воде и тоже один за другим поднялись в воздух.

– Мама! Почему же ты не сказала нам, что мы можем летать? – спросил Крякву утенок. – Это так хорошо! А как далеко, как много всего видно сверху!

– Что еще придумал! – закрякала Кряква. – Пусть летают другие, тебе незачем летать. Сколько уток в полетах разбилось о провода, сколько попало в когти соколу! Сколько окоченело в осенних буранах! Тебе что, хочется пропасть, как они?

– Нет, не хочется, – ответил утенок. – Я боюсь сокола, а когда ты говоришь об осеннем буране, мне становится холодно.

– То-то!.. – довольная, прокрякала Кряква. – вам лететь некуда: все мы, утки с городских прудов, зимуем в теплом доме.

Поздней осенью облетела листва с деревьев. Цветы завяли, их стебли почернели и согнулись до земли. Вода в пруду стала темной и холодной как лед. Солнышко светило ярко, но совсем не грело. В один из таких дней к пруду снова подъехал автомобиль. Двое рабочих вытащили из кузова легкую лодку и большой сачок на длинной палке. Они спустили лодку на воду, сели в нее и поплыли на середину пруда, к мостику.

– Слушайте, – сказала Кряква, обращаясь к утятам. – Я объясню, что надо сейчас делать. Как только люди протянут к вам эту сетку на длинной палке, забирайтесь в нее и сидите там смирно, не бойтесь. Это не очень приятно, но необходимо, чтобы попасть в теплый дом.

Лодка подплывала ближе и ближе. Утята посмотрели на мать Крякву, на отца Селезня и вдруг ринулись в воздух.

– Куда вы?! Куда?! – кричала Кряква. – Смотрите, что надо делать.

С этими словами она важно вошла в подставленный сачок, к ней туда же забрался Селезень. Сквозь сетку они смотрели на своих детей, круживших в прозрачном небе, и жалели, жалели их.

Рабочие посадили Крякву и Селезня в клетку, поставили ее в автомобиль. Они не спешили отъезжать, все смотрели на семерых утят. А те продолжали кружиться над прудом. Круги становились шире, выше. Наконец стайка исчезла в синем солнечном просторе.