Не бела берёзонька к земле клонится,

Не бумажное листьё расстилается, —

Кабы кланялся Василий своей матушке,

Он бы кланялся е да во резвы ноги,

Да сам говорил да таковы речи:

«Ты свет государына моя матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дай благословенье мне великое,

Мне велико благословенье, вековечное,

Со буйной-то главы да до сырой земли, —

Мне ехать, Василью, в Ераса´лим-град,

Свезти положеньицо немалое,

Мне немало положеньё – сорок тысячей».

Говорит государына его матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Ты свет мое чадо нонче милоё,

Ты бладой Василий сын Буслаевич!

’Ерусалим-град – дороженька не ближное, —

Кривой ездой ехать ровно три годы,

Прямой ездой ехать нынь три месяца,

На прямоезжой дорожке есть субой быстёр,

Субой-от быстёр, дак есть разбой велик».

Говорит государына его матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Кому ду´мно спасаться, дак можно здесь спастись,

Туда много добрых молодцов ведь уж хаживало,

Назад молодцы не ворочались».

Он кланялся, Василий, ей во вто´рой раз:

«Ты свет государына моя матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дай благословенье мне великое,

Великое благословеньицо, вековечное,

С буйноёй главы да до сырой земли, —

Мне ехать, Василью, в Ерасалим-град,

Святоей святыне помолитися,

Ко Господней гробнице приложитися.

У мня смолоду быто бито-граблено,

Под старость ту надо душа спасти.

Нас тридесять удалых добрых молодцов,

Субой-от быстёр – дак мы пе регребем,

Разбой-от велик – дак мы поклонимся».

Говорит-то Васильева матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Кому думно спастися, можно здесь спастись».

Он кланялся, Василий, во третей након:

«Ты свет государына моя матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна!

Уж ты дашь – я поеду, и не дашь – я поеду,

Не отстать мне-ка ’дружинушки хороброей,

Мне ’тридесять удалых добрых молодцов».

Говорит государына его матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Как будь благословеньё великоё

На бладом на чаде на Василие,

Тебе ехать, Василью, в Еросалим-град,

Святоей святыне помолитися,

Ко Господней гробнице приложитися,

Свезти положенье немалое,

Немало положеньё – сорок тысячей».

Да стал-то Василий снаряжатися,

Сын Буслаевич стал да сподоблетися,

Испостроил Василий нов черле´н карабь, —

Да нос-де, корма да по-звериному,

Да хоботы мечёт по-змеиному,

Дерёва были у карабля кипарисные,

Оснасточка у карабля бела шелкова,

Не здешнего шелку, шемахинского,

Паруса были у карабля белополо´тняны,

Как флюгарочка была на карабли позолочена,

Как цена этой флюгарочке пятьдесят рублей,

Якоря были у карабля булатные,

Место очей было у карабля положено

По тому жо по камешку самоцветному,

Место бровей было у карабля положено

По тому жо по соболю по чёрному,

Не по здешнему соболю – по сибирскому,

Место ресниц было у карабля положено

По тому по бобру да нынь по сизому,

Не по здешнему бобру – по закаменскому.

Пошёл-то Василий на черлён карабь,

Со всёй своей дружинушкой хороброю,

Обирали-то сходенки дубовые,

Поклали-то сходенки вдоль по караблю,

Вынимали-то якоря булатные,

Подымали тонки парусы полотняны.

Фома-то толстой тот на кормы стоит,

А Костя Микитич на носу стоит,

Потому-де Потаня окол парусов,

Горазд был Потаня по снастям ходить.

Они долго ли бежали нынь, коротко ли,

Подбежали под гору Сорочинскую,

Выходил-то Василий на черлён карабь,

Он здрил-смотрел, Вася, на круту гору,

Увидал Василий нынь чуден крест,

Говорит-то Василий сын Буслаевич,

Говорит-то Василий таковы речи:

«Вы ой есь, дружинушка храбрая,

Вы тридесять удалых добрых молодцев!

Опускайте вы паруса полотняны,

Помечите-тко вы якори булатные,

Кладите-тко сходни концом на берег, —

Мы выйдем-ка, братцы, на круту гору,

Мы чудному кресту Богу помолимся».

Кабы вся его дружина не отслышалась,

Опускали-то парусы полотняны,

Пометали-то якори булатные,

Поклали-то сходни концом на берег.

Кабы вышол Василий на крут бережок,

Пошёл-то Василий по крутой горы,

Не нашёл-то Василий нынь чудна креста,

Нашёл Василий только сухую кость,

Суху голову, кость человеческу,

Он пнул ей, Василий, правою ногой,

Говорит голова, кость человеческа:

«Не попинывай, Василий, меня, сухую кость,

Суху голову, кость человеческу, —

Да был молодец я не в твою пору,

Не в твою пору, да не в твою ровню,

Как убила сорочина долгополая,

Как та жо ли чудь да двоёглазая.

Не бывать тебе, Василью, на святой Руси,

Не видать тебе, Василий, своей матушки,

Честной вдовы Омельфы Тимофеевны».

Он ведь плюнул-то, Василий, сам чурается:

«Себе ты спала, да себе видела».

Он пнул ей, Василий, во второй раз:

«Ужли, голова, в тебе враг мутит,

Тебе враг-от мутит, да в тебе бес говорит?»

Говорит голова-то человеческа:

«Не враг-от мутит, мне не бес говорит, —

Я себе-то спала, да тебе видела:

Лежать тебе, Василью, со мной в едином гробу,

Во едином гробу, да по праву руку».

Пошёл-то Василий на черлён карабь.

Пришёл-то Василий на черлён карабь,

Обирали-то сходенки дубовые,

Вынимали-то якори булатные,

Подымали-то паруса полотняны,

Побежали они да в Еросалим-град.

Заходили-то в галань корабельнюю,

Опущали тонки парусы полотняны,

Пометали-то якори булатные,

Поклали-то сходни концом на землю,

Пошли-то они да в Еросалим-град,

Заходили они во церковь Божию,

Да Господу Богу помолилися,

Ко Господней гробнице приложилися.

Положил Василий положеньицо,

Немало положеньё – сорок тысячей,

Пошёл-то Василий ко Ёрдан-реки,

Скинывал-то Василий цветно платьицо,

Спускался Василий во Ёрдан-реку.

Приходит жона да старома´тера,

Говорила сама да таковы речи:

«Ты ой есь, Василий сын Буслаевич!

У нас во Ёрдан-реки не купаются,

Как только в Ёрдан-реки помоются —

Купался в Ёрдан-реки сам ведь Сус Христос.

Не бывать тебе, Василий, на святой Руси,

Не видать тебе родимой своей матушки,

Честной вдовы Омельфы Тимофеевны».

Он ведь плюе´тся, Василий, сам чурается:

«Себе же ты спала, да себе видела».

Говорит-то жона да староматера:

«Себе я спала, тебе видела».

Выходил-то Василий из Ёрдан-реки,

Надевал-то Василий цветно платьицо,

Пошёл-то Василий на черлён карабь.

Зашёл-то Василий на черлён карабь

Со всёй своей дружинушкой хороброю,

Обирали-то сходенки дубовые,

Поклали-то сходенки вдоль по караблю,

Выздымали-то якори булатные,

Подымали тонки парусы полотняны,

Побежали-то они да во своё царство.

Они долго ли бежали нынь, коротко ли,

Подбегали под гору Сорочинскую,

Выходил-то Василий на черлён карабь,

Он здрит-смотрит на вси стороны.

Как увидел Василий нынь чуден крест,

Говорит-то Василий таковы речи:

«Вы ой есь, дружинушка хоробрая!

Уж мы выйдём-ка, братцы, на круту гору,

Уж мы чудному кресту Богу помолимся».

Кабы вся его дружина не ослушалась,

Опускали тонки парусы полотняны,

Метали якоря они булатные,

Они вышли нынь, братцы, на круту гору,

Пошли-то они да по крутой горы,

Подошли-то они да ко крутой горы,

Не нашли-то они да чудна креста,

Нашли-то они да сер горюч камень,

В ширину-то камень тридцать локот,

В долину-то камень да сорок локот,

Вышина его, у камешка, ведь трёх локот.

Говорит-то Василий сын Буслаевич:

«Вы ой моя дружинушка хоробрая!

Мы станем скакать через камешок, —

Вперёд-от мы скочим, назад о´тскочим;

Один у нас Потанюшка есь маленькой,

Кабы маленькой Потанюшка, хроменькой, —

Вперёд ему скочить, назад не отскочить».

Скакали они-де через камешок,

Вперёд-то скочили, назад отскочили.

Говорит-то Василий сын Буслаевич:

«Не чёсть-то хвала да молодецкая,

Не выслуга будёт богатырская —

Мы станём скакать да вдоль по камешку,

Мы вперёд-то скочим, назад отскочим;

Один у нас Потанюшка есть хроменькой —

Вперёд ему скочить, назад не отскочить».

Скакали они да вдоль по камешку,

Вперёд-от скочили, назад отскочили,

Скочил Василий сын Буслаевич,

Да пал-то Василий грудью белою,

Да пал, разломил-то да грудь свою белую.

Поворотится у Василья ещё язык в голове:

«Вы ой моя дружинушка хоробрая!

Уж вы сделайте гроб да белодубовой,

Найдите суху кость человеческу,

Положьте-тко кость со мной в единой гроб,

В единой-от гроб да по праву руку».

Они сделали гроб да белодубовой,

Нашли кость, голову человеческу,

Завертели во камочку белу хрущату,

Положили их да во белой гроб,

Закрыли-то их да гробовой доской,

Копали могилу им глубокую,

Спускали в могилу во глубокую,

Засыпали жёлтым песком сыпучиим,

Поставили во резвы ноги им чуден крест,

На кресте подписали подпись книжную:

«Лежат два удала добра молодца,

Два сильни могучи русски богатыря, —

Да один-от Василий сын Игнатьевич,

Другой-от Василий сын Буслаевич,

Их убила сорочина долгополая,

Да та же ли чудь да двоеглазая».

Пошли-то дружина на черлён карабь,

Обирали-то сходенки дубовые,

Поклали-то сходни вдоль по караблю,

Вынимали-то якори булатные,

Они сняли со дерева флюгарочку,

Как вынели из карабля ясны´ очи,

Как взяли они да чёрны брови, —

Не стало на карабле хозяина,

Того же Василья Буслаевича.

Подымали тонки парусы полотняны,

Побежали они да во своё царство.

Да втапоры Васильева матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна,

Да ждёт-то Василия Буслаевича,

Как смотрит она в трубочку подзорную, —

Как бежит из-за´ моря черлён карабь,

Не по-прежнему кораблик, не по-старому, —

Да нету на карабле флюгарочки,

Как нету на карабле ясных очей,

Как нету на карабле чёрных бровей.

Как плачёт Омельфа Тимофеевна,

Она плачёт да горючьми слезьми:

«Видно, нету на кораблике хозяина,

Да блада-то Василия Буслаевича».

Пошла она, Васильева матушка,

Честна вдова Омельфа Тимофеевна,

Пошла-то она да во Божью церковь,

Служить панафиды нынь почестные

По бладом Василье по Буслаевичу.