Но до того, как с глаза его сняли плотную шторку и решилась его судьба, прошли еще дни, и в жизни его за это время произошло немало и радостных и печальных событий.

На место удаленного глаза ему вставили протез, отличный, как его уверяли, глаз, который закрыл образовавшуюся после операции пустоту. Несколько дней организм привыкал к этому инородному, мертвому, втиснутому в него телу, а когда протез как бы прижился и опала первоначально окружившая его опухоль, все зрячие сопалатники нашли, что глаз хоть куда, ничем не отличается от живых. И Анюта, которая одна могла помнить его здоровые глаза, громче и старательнее всех уверяла, что «глаз, как живой».

Сосед по палате, сапер, пострадавший при взрыве мины и лежавший с такой же травмой, как Мечетный, ушел. Ушел горестно, так и не прозрев, несмотря на то что ему два раза делали операцию. Он тоже терпеливо ждал приговора, и приговор этот вышел не в его пользу. Сняли повязку – он ничего не увидел, по-прежнему его окружала тьма. Когда его вернули в палату, там настала тишина, которая так и продержалась до самой ночи. Сапер не жаловался. Не вздыхал. Молчал. И лишь ночью Мечетный услышал глухие мужские рыдания.

Сапер был москвич. На следующий день за ним приехала жена – пожилая женщина. Она уводила его под руку, с наигранной бодростью бормоча:

– Ничего, Колюшка, ничего. Главное, жив, вернулся… Ребятишки-то как тебя ждут… Они там в садике, их не пустили. Вот поглядишь, как они тут без тебя выросли. Вот увидишь.

– Ничего, ничего я больше не увижу! – крикнул сапер, и хриплый негромкий этот вскрик, как ножом, резанул Мечетного. Но сапер уже взял себя в руки, тихо сказал жене: – Извини, Машенька… – А в дверях бодро бросил всем: – До свидания, братцы!

Когда шаги их стихли в коридоре, в палату опять вошла томящая тишина. Лишь несколько минут спустя кто-то как бы выдохнул:

– Да-а!..

И вот пришел день, когда настала очередь Мечетного определить свою судьбу. Профессор сам пришел за ним в палату, сам под руку довел его до операционной. Рука его лежала на руке Мечетного. Сзади слышались шаги медицинской свиты, и среди этих шагов Мечетный отличал легкую походку Анюты. Потом шаги Анюты перестали звучать. За Мечетным закрылась дверь какой-то комнаты.

Его усадили в кресло. Голову заключили в жесткое изголовье. Легкими прикосновениями проворная и осторожная рука стала отклеивать марлевый щиток, закрывавший глаз. Боли не было, но Мечетный весь вжался в подлокотники. Сейчас… Сейчас… Вот сейчас все узнается. Его просто трясло от волнения, и он никак не мог подавить в себе эту дрожь…

Щелкнул выключатель. К лицу поднесли что-то источавшее мягкое тепло. Лампочка? Да, наверное, лампочка. И вдруг в плотной тьме, окутывавшей Мечетного столько дней, мелькнул свет.

– Вижу! – закричал он не своим голосом.

– Тише, капитан. Спокойно, – пророкотало над ухом, и, как всегда, у профессора в минуту волнения как бы выкатилось из горла три круглых «О».

Теперь Мечетный различил контуры большой головы, пряди седеющих волос, выбивавшихся из-под колпачка, усы, небольшую бородку клинышком. Так вот он какой, этот «бог окулистики»! И почему-то показалось ему, что когда-то и где-то он уже видел эту голову, этот широкий, утиный нос, эту уютную бородку.

– Ну, герой Одера, здесь бы нам с тобой самая пора перекреститься и возблагодарить бога, которого, увы, нет. А надо бы перекреститься и мне и тебе.

Голова исчезла. Мечетный довольно четко отличил во тьме сверкающие контуры какого-то прибора.

– Ну что, видишь?

Мечетный молчал.

– Он в обмороке, – произнес чей-то мужской голос, и к носу Мечетного поднесли пузырек с нашатырем.

– Ну что, хлопцы, есть еще порох в пороховницах? Не иссякла казачья сила у старика Преображенского! – с детским нескрываемым самодовольством произнес профессор. – Этот старый черт Преображенский еще покажет вам, молодые люди, на что он способен! Ведь видит, видит наш герой Одера… Ну что, очнулся, вояка? Чего морщишься?

– Глаз больно.

– Это ничего, это пройдет. На первый раз нагляделся, и хватит! – И на лицо Мечетного плотно опустилась марлевая шторка, и вновь обступила его непроглядная тьма. Но он ее уже не боялся.

А профессор продолжал хвастать, обращаясь не то к нему, не то к каким-то своим помощникам или ассистентам, находившимся в комнате, не то к самому себе:

– Ведь случай-то, случай-то какой! Из ничего, можно сказать, глаз собрал. Из клочков. А ведь видит, видит! Злорадство – качество противное, но обязательно отстукаю телеграмму во Львов этому венскому низкопоклоннику Недоле. Дескать, где немцу смерть, там русскому здорово… Или наоборот, что ли.

Мечетный сразу ощутил в себе прилив сил. Хотел было сам идти, но наткнулся на дверь. Его остановили, взяли под руки, и опять над ухом послышалось:

– Не торопись наперед батьки в пекло, потерпи. Походите недельку-другую с повязкой. Раньше снимете – под хвост собачий все мои труды… Нет, други мои, как операция-то проведена! Старый Преображенский превзошел сам себя, премия ему за такую операцию полагается.

Сразу же, как только открылась дверь, послышался возбужденный голос Анюты:

– Ну что, ну как?

– Нормально, – ответил Мечетный своим любимым словом, которое в это мгновение было явно не к месту. Но он был так полон своей радостью, что кружилась голова и не мог он взвешивать слова.

– Видите?

– Немного видел…

– Ой, здорово! – Анюта обняла Мечетного, влепила ему в щеку громкий поцелуй.

Все в том же состоянии полусна Мечетный вошел в лифт. Вместе с ним и Анютой поднимались какие-то врачи, по-видимому, свидетели его прозрения.

– Ну, наш старик от скромности не умрет. Он каждую фразу начинает с «я», а кончает «меня», «мне».

– Расхвастался! И ведь, наверное, из озорства отстукает во Львов свою телеграмму. Он из тех, кто на каждой свадьбе чувствует себя женихом, и на каждых похоронах покойником…

И тут Мечетного из его наркотической рассеянности вывел голос Анюты:

– Как вам не стыдно. Это ведь такой… такой человек.

Собеседники притихли.

– Старший сержант, не стоило бы вам вмешиваться в разговоры офицеров.

– На нас белые халаты, погонов не видать. А офицерам судачить, как бабам, и вовсе не к лицу!

А когда лифт остановился и щелкнул дверью, Мечетный успел еще услышать:

– Эта пэпэжонка совсем обнаглела!

– Не связывайтесь с ней, еще настукает.

Мечетный дернулся было к обидчикам, но дверца лифта уже щелкнула, Анюта, крепко сжав его руку, довела до койки.

Сон схватил Мечетного сразу. Он уснул, не успев ничего рассказать товарищам по палате. Проснулся он только поздно вечером, проснулся с ощущением большой, просто-таки распиравшей его радости. И все-таки не сразу вспомнил, чему же он радуется. Потом вдруг дошло: вижу, вижу. Глаз смотрит, черт его возьми! Вспомнил, как во тьме занавешенной комнаты разглядел свет лампы, вспомнил, как на фоне этого света вырисовывались контуры пожилого человека, волосы, выбивавшиеся из-под шапочки и падающие на лоб, усы, маленькая бородка. Вон он какой, этот «бог окулистики»! И где же, где он, Мечетный, мог его видеть раньше?

Где? Когда? При каких обстоятельствах?