С этого дня Мечетный стал прятать таблетки с люминалом, которые выдавали ему перед сном. Мучился тяжелой бессонницей, подавлял боль в глазницах, но таблетки не принимал.

Госпитальная жизнь шла своим чередом. Делались перевязки, давались лекарства, больных увозили на процедуры и возвращали назад. Мечетный, уже не страшась, поднимался с койки. Ему разрешалось даже гулять. Анюта в таких случаях помогала ему надевать пилотку, выводила его в большой сад, окружавший аляповатый дворец сахарозаводчика. Под руку водила его по садовым дорожкам и тоном экскурсовода рассказывала обо всем, что происходило вокруг:

– Снега уже почти и нет. Вон только в кустах белеют последние лоскутки. И почки на кленах набухли. Смешные, бархатистые, как котята. Вы знаете, они сейчас похожи на кулачок. Вот разожмется этот кулачок и выпустит зеленые листики… Чувствуете, как пахнет?.. Это тополя. Они уже развесили красные сережки… Ну, что вы все молчите, товарищ капитан? На улице так хорошо.

Мечетный, неразговорчивый по природе, после подслушанного во врачебном кабинете стал и совсем молчаливым. Упорно копил люминал, откладывал таблетки день за днем и, чтобы их не обнаружили, завертывал в марлю и держал под тюфяком. Про себя он уже принял решение. Только вот не знал, сколько таблеток нужно для того, чтобы исполнить то, что сделал неведомый лейтенант. Он уже смирился с мыслью – тихо, никого не беспокоя, уйти из жизни, как это сделал тот, о ком с сочувствием говорили ночью соседи по палате.

Для себя, как для коммуниста, он даже обосновал это свое решение: капитуляция? Нечестный поступок, недостойный члена Коммунистической партии? Отчего, почему нечестный? Он не может теперь быть полезным своему Отечеству, ничего не может дать людям. Едок. Потребитель. Будет отныне только брать, требовать забот, средств к существованию. Будет существовать… Нет-нет, спокойно. Неэтичного в том, что он задумал, нет. И он никого из персонала не подведет. Уснул и не проснулся. Война. Мало ли бездыханных тел выносят по утрам из госпиталей на носилках, покрытых простынями?..

И плакать о нем некому: отца он не помнит, матери нет, а то – его давнее горе… Нет, там о нем и не вспоминают, для тех он давно умер…

В тот день на город Львов внезапно налетел первый весенний ливень, какие иногда случаются тут, в Прикарпатском краю. Рванул ветер, да такой, что тучи пыли разом загородили солнце и крупные песчинки, подхваченные вихрем, стали сечь стекла. Потом без разминки разом на город обрушились целые потоки воды, пыль прибило, стало светлее, вода промыла стекла.

Бичевой закричал:

– Вот подфартило-то. Как там, за окном, баллон катает…

Он рванул раму, и в окно вместе с мелкой дождевой пылью влетел влажный чистый воздух, от которого всем стало весело на душе.

– Вот тебе сейчас подфартит. Дежурный даст тебе за то, что людей простужаешь.

– Не даст. Вставай на стреме. Чуть что – поднимай шухер, мигом раму на задвижку.

Ливень за окном клокотал и шумел, волнами бросая потоки воды.

– Добро, добро… – довольно говорил сосед справа. – Золотой дождик. Поля вымоет, озими напоит. Такой один может по центнеру на гектар прикинуть, а то и больше.

Все ходячие сгрудились у окна. Каждый по-своему переживал весенний ливень. Анюта была среди них.

– Мамочки-тетечки, хорошо-то как!

И только Мечетный, неподвижно лежа на своей койке, думал о том, что этот чудесный весенний ливень может быть для него последним. Что вскоре для него не будет ни солнца, ни свежего ветра, ничего не будет.

– Владимир Онуфриевич, что-то вы какой-то сегодня не такой, – сказала Анюта, кладя на его горячие руки свою маленькую, мокрую от дождя. – Что-нибудь случилось?

– Ничего не случилось, сержант Анюта. Что может у меня теперь случиться?

Мечетный так и не объяснил для себя потом, почему под веселый шум этого весеннего ливня он решил именно сегодня, когда все уснут, привести свой замысел в исполнение. Под одеялом он развернул заветный марлевый узелочек и стал деловито пересчитывать скопленные таблетки. Одиннадцать таблеток, наверное, хватит. И в это мгновение услышал голос Анюты, раздавшийся у него над ухом:

– Понюхайте, Владимир Онуфриевич, какая прелесть, Бичевой с улицы принес. Тополь, распекались почки, и шкурки у них блестят, как компрессная клеенка.

По госпиталю девушка теперь ходила в тапках, шаг стал совершенно не слышен. Голос ее прозвучал неожиданно, и Мечетный инстинктивно дернул рукой, пересчитывавшей таблетки. Они, как град, застучали по полу. Он вскочил.

– Не беспокойтесь, я сейчас все соберу.

Анюта встала на колени, принялась собирать и вдруг спросила шепотом:

– Что это такое? Откуда? Для чего столько люминала? – И потом уже совсем растерянно, даже с ужасом: – Что же это, Владимир Онуфриевич? Как же так? – И вдруг зарыдала, положив ему голову на грудь.

Мечетный растерялся.

– Ну что случилось? Что ты подумала?.. Нехорошо, люди кругом, видят, слушают. Перестань.

Действительно, палата насторожилась. Люди, только что шумно радовавшиеся весеннему ливню, слушали, ничего не понимая, старались разгадать, что происходит, чем и почему обидел капитан эту маленькую «сестренку», как теперь называли ее все.

А девушка сквозь рыдания требовательно шептала:

– Не смейте, не смейте… Дайте мне слово, матерью поклянитесь, что выкинете это из головы.

Чтобы прекратить эту сцену, Мечетный сказал сквозь зубы:

– Ну ладно, даю слово. Успокойся.

– Нет, матерью. Матерью поклянитесь.

Только приняв эту клятву именем умершей матери, Анюта, вскочив, выбежала из палаты.

Сопалатники Мечетного так ничего и не поняли, но с чуткостью, свойственной людям, объединенным общей бедой, почувствовали, что это дело, в которое вмешиваться нельзя. И когда лейтенант, лежавший на другом конце палаты, спросил:

– Ребята, да чего там у вас случилось?

Бичевой одернул его:

– Молчи, тут шухерить нечего…

Вечером к Мечетному неожиданно пришел сам начальник госпиталя. Пришел, присел на койку. Сначала задавал без особого интереса чисто медицинские привычные вопросы: как чувствуете, какая температура, есть ли жалобы? А потом вдруг сказал:

– Все знаю… Мы вот что сделаем. Откомандируем вас в столицу, в институт к знаменитому Преображенскому Виталию Аркадьевичу. Мой учитель. Куда перед ним этому львовскому светиле с его Маткой Боской. Виталий Аркадьевич чудеса творит. Но, капитан, вам приказ: терпеливо, слышите, терпеливо ждать благословения генерал-майора медицинской службы. Не так-то просто попасть к Преображенскому. У него и в мирное время клиника была битком набита. Из-за границы за тридевять земель к нему летели. Да и согласится ли – нравный старик.

Мечетный не сразу даже поверил в эту добрую весть. Диагноз светила, путавшего в своей речи русские, украинские и польские слова, так вот, просто не забывался. Но все-таки теперь, когда как бы в конце туннеля забрезжил свет, настроение изменилось. Будто весенний ливень, прошумевший над Львовом, вымыл из головы беспросветную тоску. Теперь Мечетный уже осуждал свое малодушие. Стыдился истории с таблетками и все гадал: почему начальник госпиталя явился к нему с доброй вестью именно в этот день и в не положенный для врачебных обходов поздний час.

Лишь потом, немного времени спустя, он узнал, как все было.

Выбежав из палаты, Анюта, сжимая в кулаке таблетки люминала, ворвалась прямо в кабинет Щербины. Оттолкнув пожилого санитара, исполнявшего при начальнике госпиталя обязанности секретаря, она предстала прямо перед подполковником.

– Что случилось? – спросил он, хватаясь за китель, висевший за ним на стуле.

– Чепе! – И Анюта прямо на стол высыпала горсть таблеток.

– Какое чепе? Что это такое?

Девушка, рыдая, не могла произнести ни слова. Отчаявшись прекратить эти рыдания, Щербина рявкнул:

– Доложить по форме, старший сержант.

Это сразу отрезвило Анюту. Вытянулась, вытерла марлечкой заплаканное лицо и рассказала о своем открытии. Начальник госпиталя, уже надевший, застегнувший на все пуговицы свой отглаженный китель, перебирал на стекле стола замызганные, грязные таблетки. Потом налил из графина воды, протянул Анюте.

– Прекратите слезотечение. На улице и так сыро. Откуда столько люминала, кто дал?

– Не знаю, не знаю. Накопил, наверное, последние дни он был какой-то не такой.

– Насчет самоубийства с вами не заговаривал?

– Ну что вы, разве такой скажет! Это же, мамочки-тетечки, стальной человек. Жалобы не услышишь. Все в себе.

Подполковник пощупал пальцем свежий, накрахмаленный подворотничок.

– Задали вы мне задачку, товарищ старший сержант.

– Неужели ничем нельзя помочь?

– Не знаю, не знаю. Здешнее светило утверждает, что во фронтовых условиях ничего не сделаешь, нужен какой-то сверхмагнит. Он видел такой в венской клинике, где, по его словам, практиковал когда-то… Нет у нас такого магнита, но есть в Москве профессор Преображенский, мой учитель, бог окулистики, творит буквально чудеса… – Подполковник рассуждал сам с собой.

– Отправьте его в Москву. Отправьте его к этому самому богу. Это же такой герой…

– В Москву мы можем отправлять лишь в чрезвычайных случаях и то лишь с благословения генерал-майора медицинской службы.

– Мамочки-тетечки, ну попросите этого генерала. Ну хотите, я сама к этому генералу прорвусь, в ноги к нему брякнусь.

Подполковник с удивлением смотрел на собеседницу: какое упорство, какой напор! Смотрел и почему-то гадал: сколько ей может быть лет. Восемнадцать? Навряд ли восемнадцать. И успела повоевать, ранена. И ранение это свое как старый солдат переносит. И вдруг неожиданно даже для себя спросил:

– Вы его очень любите?

– Я? Нет… То есть да. Но не так, как вы думаете. Нет-нет, не так. – Веснушки как бы исчезли, растворились в румянце свекольного цвета.

Подполковник уже с интересом разглядывал заплаканное лицо собеседницы. У маленького солдатика с забинтованной и висящей на повязке рукой странно сочеталась эта способность краснеть и смущаться от самого простого житейского вопроса и не теряться в обстоятельствах, которые нелегки и для бывалого человека. В этом была какая-то особая привлекательность.

Щербина встал из-за стола и зашагал по кабинету.

– Вот что, сержант. Я даю слово попытаться выбить для него Москву. Сложно будет. Ох, не любит наш генерал беспокоить столицу. И неизвестно, как к этому отнесется Москва, она тоже не любит, когда ее беспокоят. Да и сам бог окулистики – человек нравный… Но попытаемся… Обещаю. Сделаю, что смогу.

…В те дни Мечетный не знал об этом разговоре. Он узнал только его результат. Но в ту ночь впервые со времени своего ранения он спал хорошо.