Раненые теперь прибывали круглосуточно. Они лежали в палатах, в коридорах, в актовом зале, даже в подсобных помещениях. Правда теперь надолго они не задерживались: тяжелых оперировали и как можно скорее отправляли на левый берег. Легкие подлечивались и уходили назад, в сторону фронта, многие даже не дожидались официальной выписки.

Это был какой-то страшный людской водоворот. Зачастую медперсонал даже не успевал запомнить их в лицо. В памяти оставались только исключительные случаи, как, например с лейтенантом, у которого не было почти половины тела, а оставшаяся была изранена до такой степени, что оставалось непонятным, как в этом истерзанном теле продолжает теплиться жизнь. Но проходили дни, а лейтенант жил. Более того, помогал жить другим.

Москвич, закончивший исторический факультет МГУ, собиравшийся жениться и писать диссертацию, посвятить жизнь науке, был вырван из своих планов войной. Попав в сорок первом году в Московское ополчение, он умудрился не погибнуть ни во время обороны столицы, ни во время московского наступления. В качестве бойца 196-й стрелковой дивизии он участвовал в Ржевско-Вяземской операции, а в июне сорок второго вместе с 62-й армией оказался на Дону, где и получил звание лейтенанта.

Если в палате лейтенанта кто-то из раненых просыпался ночью, то в госпитальной тишине отчетливо было слышно, как тот скрипит зубами от дикой, нечеловеческой боли. Днем же никто никогда не слышал от него ни единой жалобы. Наоборот, он подбадривал тяжелораненых, шутил с выздоравливающими, улыбался персоналу. А сколько рассказывал лейтенант. Невская Битва, Бородинское сражение, разорение Рязани Батыем, героическая гибель «Варяга», оборона Смоленска от поляков – это были не просто увлекательные истории, в каждой из них ясно вставал образ русского Воина – Героя и Победителя. А еще лейтенант читал стихи: Пушкин, Лермонтов, Некрасов, Есенин раскрывали перед слушателями бесконечную любовь русского народа к своему Отечеству, его свободолюбивую душу, его волю, его гордость и стремление к независимости от любых поработителей.

Сегодня лейтенант читал «Бородино»:

– Что тут хитрить, пожалуй, к бою;

Уж мы пойдем ломить стеною,

Уж постоим мы головою

За родину свою!

Слова звенели в тишине палаты, отдаваясь болью в груди каждого. Варя слушала стоя, прислонясь к дверному косяку. Слова стихотворения вонзались в нее, смешивались, рождали причудливый хоровод мыслей: «Сколько уже этих голов… ломить стеною… пойдем… пойдем… за Родину… за маму.... за Митьку… за отца… отец… где он сейчас?.. к бою… сколько раненых… пойдем ломить… пойдем!.. пойдем!!!». Из мыслей Варвару выдернула медсестра с первого этажа, тихо тронувшая ее за рукав и шепотом сообщившая, что внизу ее спрашивают. Девушка тихо пошла по коридору, не совсем еще очнувшись от эмоций, вызванных стихами, а в спину ей летело:

– И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Еще спускаясь по лестнице, Варя окинула глазами забитый людьми холл, взгляд ее выхватил знакомую вихрастую голову у самой двери. Впрочем, никого другого она и не ожидала увидеть. Подойдя к Костику, девушка улыбнулась, взяла его за руку и не говоря ни слова, увлекла на улицу.

Это была их первая встреча за две недели, после того как через три дня сна, еды и коротких прогулок Варя вернулась в госпиталь. Костик проводил ее по дороге на завод, где собирался теперь работать вместе с матерью и отцом, который тоже вернулся в цех, чтобы обучать новичков.

Они стояли на крыльце, ничего не говоря, не глядя друг на друга. Каждый думал о своем: Варвара, растревоженная стихами, – о своем разрушенном доме, о родителях, об ушедших на фронт знакомых и о том, что этот самый фронт уже где-то очень близко; а Костик о том, какая она худая и бледная, и… безразличная в эту их встречу, которая, может быть станет последней. Хотелось сказать так много, и не хотелось говорить ничего. Да и что сейчас можно было выразить словами.

Стояла душная, пахнущая дымом жара, пропитанная звуками канонады. Где-то там, в этой жаре и этой канонаде гибли люди. А здесь, в Сталинграде еще продолжалась жизнь: играли дети, спешили по своим делам взрослые, за углом звенел трамвай, дымил Тракторный завод. Правда на заводе не делали больше тракторов. Теперь там ремонтировали танки, которые сразу же возвращались на фронт, неумолимо приближавшийся к городу.

Наконец Костик решил сказать то, зачем пришел.

– Варвара, ты должна немедленно уезжать.

– Костик, дорогой мой Костик, я очень рада тебя видеть, но давай не будем об этом.

– Нет. Будем. Ты слушаешь сводки?

– Да. Я слушаю, – голос ее был какой-то безжизненный, безразличный, и это злило Костю.

– Варя! Ты слушаешь меня?

– Не кричи. Я прекрасно тебя слышу.

– Нет, ты меня не слушаешь. Немедленно. Слышишь, немедленно собирайся. Я все придумал, можно уехать с ранеными.

– Но если все уедут с ранеными, то кто останется с ними здесь?

– Кто-нибудь останется.

– Тогда почему не я?

– Потому что ты – не кто-нибудь. Давай прекратим этот бессмысленный спор.

– Давай прекратим этот бессмысленный спор.

Костик с размаху ударил кулаком по перилам и глубоко выдохнул. Теперь в голосе его зазвучали просящие нотки.

– Варя, пожалуйста. Немцы в тридцати километрах. Завтра, да может быть уже сегодня будет поздно. Я прошу тебя, уезжай.

– Нет. – Варин голос по-прежнему звучал спокойно, но в нем прозвучало что-то такое, что Костик понял – уговаривать ее бесполезно. Тем не менее, он решил не уступать:

– Варя! Я хочу… – звук разорвавшегося где-то на окраине снаряда не дал ему договорить. Закричали люди, завывала заводская сирена. Еще один разрыв. Еще. Варя кинулась на шею Костику, крепко обняла его, взъерошила ему волосы, потом поцеловала в щеку и кинулась по ступенькам вверх, туда, где ее ждали, где в ней нуждались.