Когда Варвара добралась наконец до дома, небо заволокло тучами, воздух сгустился, ни одно дуновение ветерка не нарушало влажную тяжесть воздуха – собиралась гроза. Девушка даже не осознавая, что делает, стала снимать бельё, развешанное во дворе для просушки. Уже изрядно нагруженная, она потянулась за сорочкой, но та вдруг выскользнула из занятых кипой белья рук и мягко скользнула на землю. Варя проследила за ней глазами: белое пятно отчетливо выделялось на земле, которая тут же стала уходить у нее из-под ног. В ушах возник шум, переходящий в вой. Раскат грома, рассыпавшийся вдали, заставил её замереть и окатил липким ужасом, а вспыхнувшая следом молния ослепила и парализовала волю. Перед глазами сначала поплыл туман, сменившийся яркой картинкой черной птицы, падающей с неба, превращающейся в огромный огненный столб. Нос заполнил запах гари, в глазах заплясал огненный дождь.

Первые крупные капли дождя, упавшие на щеки, привели девушку в себя. Она медленно, тяжело поднялась по ступенькам и, придерживая снятое белье одной рукой, открыла дверь.

В комнате, служившей жильцам и кухней, и спальней, и гостиной, царила почти полная темнота – единственное окно, затянутое за неимением стекла плёнкой, почти на пропускало света, да и на улице из-за начавшейся грозы было почти темно. Поэтому отец уже зажег керосиновую лампу, освещавшую теперь стол, за которым он что-то строгал. Этого скудного освещения, однако, вполне хватало Митьке, катавшему деревянную машину вокруг лежащего на полу Костика.

Варя тяжело прислонилась к стене, не выпуская из рук белья и не в силах сделать больше ни шагу. Стало слышно, как забарабанил дождь по ступенькам крыльца и все мужчины разом повернулись к ней. Костик тут же вскочил, легко подняв с пола свое молодое, крепкое тело, и забрал у нее белье, сгрузив его в корзинку у стены, на ходу рассказывая что-то про новые карточки, которые теперь будут давать на заводе. За ним подскочил и Митька, кинувшись к матери и лопоча что-то про принесенную Костиком машину. И только отец недвижимо молчал, как всегда. Вот только в глазах его заплескались вдруг сочувствие и какая-то затаенная боль. Варя молча присела к столу, опустив голову на руки. А отец, всё также молча, стал гладить её по голове. Митька, кажется, понял, что что-то не так, и поспешил забраться к матери на колени, ища убежища от того, что еще не произошло, но будто бы должно произойти. Костик вдруг резко замолчал, оборвав себя на полуслове. Несколько минут царила абсолютная тишина, только дождь барабанил за окном, набирая силу.

– Варя, что-то случилось? – Костик подошел к девушке. Она молча покачала головой. Но мужчина не удовлетворился ничего не значащим кивком. – Варя, где ты была? – в ответ ни слова. – Варя!

– Ничего не случилось. Просто я устала. Очень. – Варвара поднялась с табуретки и двинулась к печке. – Вы поели?

– Мы поели. Варя!

– Костик, ну, пожалуйста, – Варвара стала передвигать чугуны, ловко перекладывая в миску теплую ещё картошку, наливая воду. Руки ее действовали быстро и споро, как будто живя своей, отдельной жизнью. Через несколько минут на столе оказались миски с картошкой и со свежевымытыми огурцами, полбуханки хлеба, а Варя умывала барахтающегося Митьку.

А дождь всё стучал, стучал, тяжелыми ударами отдаваясь в голове и в сердце, размывая мысли, дробя на осколки надежды.

Наконец мужчины оказались за столом и принялись за ужин. Все молчали. Варя тяжело привалилась к стене, отвергнув приглашение присоединиться к трапезе и теперь молча рассматривала сидевших за столом, таких разных и таких близких мужчин.

Седая голова отца, тяжело нависшая над сгорбленными плечами. Светлая непокорная шевелюра Костика с такими знакомыми с детства вихрами, не поддающимися никаким расческам. Серые, отливающие серебром глаза Митьки, теперь осоловело слипающиеся. Варя подхватила сына на руки, прижав изо всех сил, вдыхая его детский, сладковатый запах. Митька вздохнул и положил голову ей на плечо, засыпая. И Варя стояла, тихо укачивая его, не в силах выпустить. Костик внимательно посмотрел на неё, ни слова не говоря встал и откинул занавеску, прикрывающую тяжелую самодельную кровать, где Варя спала с Митькой. Варвара аккуратно опустила сына на соломенный матрас, прикрыла одеялом и долго ещё сидела, поглаживая головёнку, темневшую на подушке.

Отец с Костиком о чем-то говорили. Вернее, Костя говорил, а отец только изредка кивал головой, вернувшись к своей поделке. Варя поднялась с кровати и стала собирать посуду со стола. Опять громыхнул гром, отдаваясь стуком на крыльце. Варвара даже не сразу поняла, что в дверь действительно стучат. Но отец вдруг поднял голову, прислушиваясь. Вот опять стук. Все непонимающе переглянулись – кто мог прийти в такую погоду? Костик поднялся было с табурета, но Варя, повинуясь какому-то внезапному порыву, уже метнулась к двери и рывком распахнула её. Из пелены дождя вынырнула большая фигура, закутанная в мокрый плащ. Горячие волны побежали по спине Варвары, а мужчина, откинув капюшон, уже прижимал её к себе:

– Варя, Варечка, я должен тебе сказать. Это неправда, что я не думал о тебе, неправда. Ты всегда была со мной, в мыслях, в сердце. Ты мой самый родной человек!

А девушка молча льнула к нему, не обращая внимания на тут же промокшее платье. Она просто не могла говорить – горло сковал спазм, и только сильнее прижималась к сильному телу, гладя Егора по щекам, по груди. Но вдруг тело мужчины окаменело, он сжал руками её плечи и отодвинул от себя. Варя подняла глаза к его лицу – серая сталь плеснула оттуда. Егор смотрел на Костика:

– Я… кажется, помешал?! Извините…

– Егор, – Варя продолжала цепляться за него, но ставшие вдруг железными руки крепко держали её, – Егор!

Костик поднялся из-за стола и молча смотрел на пришельца, упрямо наклонив голову, скулы его нервно ходили, кулаки сжались. Варя перевела взгляд на отца, как бы прося помощи, каких-то объяснений. А в его глазах заплескалась вдруг боль, и тревога. Тяжелую тишину нарушил детский голосок:

– Мама. – Митька выглядывал из-за занавески и тёр кулаками заспанные глазёнки, – Мама.

И словно почувствовав общее напряжение и испугавшись незнакомого чувства, ребенок подковылял к Варваре, обхватив её колени, – Мама!

– Мама?! – Его перевел взгляд на Митьку, потом глянул на Варвару. Теперь глаза его метали стальные молнии. Он жёстко отстранил от себя девушку и, ни слова больше не говоря, вышел за порог, рывком захлопнув дверь.

Исторгнув какой-то дикий стон, девушка метнулась за ним, и её тут же поглотила пелена воды, уже скрывшая уходящую фигуру.

– Егор! Его-о-о-р! – голос ее растворился в бушующей стихии. Варя попыталась бежать, но тут же поскользнулась, упав на колени в жидкую грязь. – Егор! – раскат грома был ей ответом. И не было больше ничего, ни света, ни воздуха, ни самой жизни.

Выбежавший следом Костик поднял её с колен, подхватил на руки и внес в дом. Прямо поверх мокрого платья завернул её в одеяло, поданное отцом, и опустил на кровать. Девушку душили рыдания, все тело сотрясала дрожь. И только сделав несколько глотков горячего чая, поданного Сергеем Дмитриевичем, она стала приходить в себя. Костик, до этого крепко прижимавший её к себе и укачивающий её как ребенка, аккуратно уложил Варю, прикрыв сверху ватником и тихонько вышел, задернув занавеску.

***

Выбежав из дома, Егор размашистым шагом, почти бегом, пересек улицу и привалился спиной к молодому дереву, посаженному уже после войны, но уже достаточно широко раскинувшему свою крону, сквозь которую почти не проникали струи дождя. Первые минуты он не мог ни о чем думать, только видел Варины глаза, наполненные какой-то неизбывной болью и тоской. «Но почему болью? Она ведь должна быть счастлива. У нее муж, ребенок, откуда тогда такая тоска?» – Теперь мысли потекли в определённом направлении: «Как она могла? Тогда, в сорок втором, она излучала тепло и любовь, светящуюся в её глазах? И он поверил ей, поверил этому наивному взгляду, смотревшему на него с немым обожанием. Но любовь ли это была? Или просто желание на кого-то опереться, найти какое-то утешение после всех потерь, постигших девушку? Она была очень, очень молода, совсем девочка. Что могла она знать о любви, что могла в ней понимать?» И все-таки в неё верилось тогда, как поверилось и сейчас, когда случайно увидел ее на улице, когда сидел напротив неё в кафе, когда смотрел в ее бездонные глаза.

Расставшись с ней сегодня днём, Егор не пошёл на работу, он не мог ни о чем думать, кроме девушки, встреченной на дорогах войны и почти сразу потерянной, но оставившей в его оледеневшей душе какую-то теплую дорожку, по которой снова заструилась жизнь, навечно, казалось, остановившаяся. Думал ли он о ней после того, как отправил, раненую, на тот берег? – Нет. Надеялся ли на продолжение этой любви? – Нет. Любил ли он ее? – Он не знал. Тогда не знал. А сейчас? Сейчас тоже не знает. Но почему тогда так больно сейчас от сознания того, что она потеряна для него, что принадлежит другому мужчине. Причём, они скованны самыми крепкими узами из всех возможных – ребёнком.

«Ребёнок! Сколько ему – два? Три? Значит он был зачат почти сразу после того, как они расстались. Как же это было возможно? А может быть отец этого ребенка кто-то другой, а не этот юноша, бывший одноклассник, кажется?» – Егор помнил его. Тогда, в октябре сорок второго он был в его отряде, и даже ходил с ними в атаки, а потом Большаков застал их с Варей в развалинах и вынужден был вмешаться в ссору. Именно после этого выдержка изменила Большакову, и он подчинился чувству, давно уже подспудно зревшему в его душе. Именно тогда Варя стала принадлежать ему.

Дождь лил стеной, его шум смешивался с гулом в ушах Егора. Свет от полыхающих молний почти не проникал под крону дерева, и там царила такая же темнота, как в его душе. Он достал из внутреннего кармана бутылку спирта, прихваченную на тот случай, если разговор с Варей пойдет слишком трудно. Разговор не состоялся совсем. Егор отвернул пробку и сделал большой глоток прямо из горлышка. Огненная жидкость опалила горло, но не сделала боль в груди слабее. Егор отхлебнул ещё, потом ещё. Боль не проходила, отдаваясь тупыми толчками в голове, смешивая мысли, не давая принять никакого решения…