Несмотря на июльскую жару, Варя прекрасно себя чувствовала – тошнота давно прошла, а молодое, сильное тело привыкло к приятной тяжести беременности. По словам бабки Авдотьи, которая приняла на свет не одного ветрушинского малыша, ребенок должен был вот-вот появиться на свет, и Варе следовало бы находиться поближе к дому, поэтому в поле ее не брали, каждый раз придумывая ей какие-то дела в деревне. Но оставаться одной было страшно, и, чем ближе к родам, тем страшнее.

Варя и сама не знала, чего боится, но с каждым днем смутное беспокойство терзало ее все сильнее. Но, несмотря на страх, о самих родах она почему-то думала мало, а вот о ребёнке и его отце – много. Причём об отце, кажется, гораздо больше. Мысли о будущем Варя старалась отметать, зато прошлое вставало перед ней в мельчайших деталях: стальной взгляд на площади у ГУМа, когда машины, привезшие их в город, освобождались от «казенного имущества» и передавались для нужд фронта резким подтянутым капитаном; тяжесть мужского тела, прикрывающего ее от свинцового дождя, изрыгаемого пикирующим юнкерсом в день, когда был разбомблен госпиталь; беспристрастный, какой-то металлический голос, приказывающий Костику убираться из траншеи в развалинах; мягкие, пушистые снежинки, тающие на ресницах, окаймляющих такие родные серые глаза; нежные, любящие касания мужских рук и губ, а потом такие неожиданные, но подарившие веру в будущее слова нянечки о ее будущем ребенке.

Три дня назад было принято решение о начале уборки хлеба, и теперь село практически обезлюдело – все, способные принести хоть какую-то пользу, отправились в поле. Варвару же оставили в правлении, чтобы прибрать там, а заодно отвечать на телефонные звонки. Хотя девушка прекрасно понимала – был найден очередной повод не брать ее в поле: ну кто сейчас будет звонить в пустое правление!

Она распахнула все окна, впустив в прохладное помещение ласковые лучи июльского солнца и принялась собирать бумаги, разбросанные на столе. Вдруг какая-то непонятная тяжесть внизу живота заставила её замереть. Но через минуту неприятное ощущение прошло, и Варя продолжала свое занятие, потом вышла во двор, чтобы зачерпнуть из дождевой бочки воды, которой собиралась помыть окна и пол. Поднимая наполненное ведро из бочки, девушка опять ощутила тянущую боль, теперь переходящую и на поясницу. Она огляделась вокруг – улица была совершенно пустой, даже собаки попрятались от жары где-то в укромных местечках. Непонятная тревога запульсировала в груди. Варя поставила ведро на землю и опустилась на ступеньки крыльца. Боль опять отступила, но тревожное чувство не проходило. Девушка посидела ещё, прислушиваясь к своему телу, но больше ничего не происходило. Она отмахнулась от своих тревог, подхватила ведро и отправилась искать тряпки.

Первым делом метелкой на длинной ручке Варя принялась стряхивать из углов паутину, периодически прислушиваясь к тому, что происходило у нее внутри. Ребенок, обычно задорно брыкавшийся, сегодня вел себя непривычно тихо, как будто тоже в ожидании какого-то события. Или ему просто передалась тревога матери? Внизу живота и в пояснице периодически начинало тянуть, но Варя решила, что виной всему ее сегодняшняя активность, и больше не обращала на это внимания.

Она домывала третье окно, когда резкая боль, поднимавшаяся от низа живота, заставила ее вскрикнуть и буквально согнуться пополам. Несколько мгновений Варя не могла даже вздохнуть, но потом всё прошло, как будто ничего и не было. Отдышавшись, девушка выпрямилась и решила всё-таки закончить с окном, надеясь, что приступ был случайным и больше не повторится.

Окно она все-таки домыла и тяжело опустилась на скамью, стоявшую рядом – лоб ее покрывала испарина, тяжесть в пояснице уже не проходила. «Надо бы кого-то позвать», – мелькнула мысль. Но звать было некого – ближайший обитаемый сейчас дом стоял через пол улицы от правления, и добраться до него теперь, когда боль больше не отпускала, а только становилась сильнее, было бы довольно проблематично.

Новый болевой приступ заставил Варю сползти на пол, уткнувшись головой в скамейку. Когда он прошел, Варвара решила постараться и все-таки выйти на улицу – надо было что-то делать, найти кого-нибудь, кто ей поможет, или хотя бы объяснит, что происходит. Она заставила себя встать и, одной рукой опираясь на стену, а другой придерживая живот, выбралась на крыльцо.

Яркое послеполуденное солнце обожгло ей лицо, а в памяти вдруг всплыла вьюжная январская ночь, когда мама, вот так же придерживая живот, белая от боли, уезжала в больницу. И тут Варя всё поняла: её малыш решил осчастливить свет своим появлением. Неожиданно вспыхнувшая радость почти сразу сменилась каким-то животным страхом, который в свою очередь поглотил новый приступ боли. Когда боль утихла, первая Варина мысль была: «Что делать? Что вообще делают в таких случаях? Кто ей поможет?». Нужно было как-то добраться до людей, позвать кого-то.

Один болевой приступ сменялся другим, промежутки между ними становились всё короче, а Варя всё сидела и сидела, не в силах что-то решить или что-то предпринять. От боли она совершенно перестала соображать – мысли просто разбегались в разные стороны. А боль накатывала все чаще и была всё сильнее.

Вдруг знойную тишину улицы прорезал скрип телеги. Варя встрепенулась: вот оно, дед Михей ехал к колодцу за водой для полевого стана. Нужно было во что бы то ни стало привлечь его внимание. Сейчас, скоро он проедет мимо правления, но вряд ли увидит скорчившуюся на крыльце девушку.

И Варвара заставила себя встать и идти к дороге. Она едва успела добраться до соседского забора, как новый взрыв боли заставил ее буквально повиснуть на досках, он же исторг из её горла какой-то звериный стон, который и привлёк внимание деда Михея. Он остановил лошадь и с небывалой для его возраста прытью соскочил с телеги:

– Варька, ты чево тут? – дед доковылял до забора, причитая на ходу, – Варюха! Эй! Чевой-то ты?!

Но девушка в ответ только тихо, как-то жалобно, застонала, не в силах выдавить из себя ни слова.

– Батюшки, да ты, девка, никак рожаешь?! – дед Михей заквохтал вокруг неё как наседка, – И чевой-то только бабы не удумают. Ну чево вот делать-то с тобой? Куды ш тебя? А?

– Бабку… Бабку Авдотью привези, – смогла прошептать Варя. И дед, ободренный руководством к действию, кинулся к телеге.

– Это мы сщас, это мы скоро, это мы моментом прям. – Уже доковыляв до лошади, он всплеснул руками и засеменил обратно, – А ты што ш, стоять што-ль тут будешь, или как? Давай-ка я тебя хоть на приступки вон посажу што-ль. – И, подхватив девушку под мышки поволок ее к крыльцу.

Варя тяжело опустилась на ступеньки и в промежутках между приступами разрывающей её боли могла только подумать, что вряд ли дед на своей доходяге-лошади, которую даже не рискнули запрячь в жатку, куда-то успеет. Потом думать она уже больше не могла, сосредоточившись на боли, терзавшей ее тело.

Варя даже не представляла, сколько уже прошло времени до тех пор, пока опять заскрипела телега. Послышались женские голоса, и двор наполнился людьми. На самом деле с бабкой Авдотьей, привезенной с поля, были только Татьяна и Таисия Петровна в сопровождении деда Михея. Но Варе почему-то казалось, что людей очень много, и она всем была очень рада.

Как сквозь сон слышала она пространную речь бабки Авдотьи, ощупывавшей ее живот, о том, что везти ее в дом Таисии Петровны уже поздно, и надо просто занести её в правление. Боль по-прежнему не отпускала Варю, но теперь девушка больше не боялась, теперь она и её малыш были не одни. Она чувствовала, как ее несли в дом, укладывали на стол, поили водой, и ещё что-то с ней делали. Но ей уже было всё равно.

Тем временем на село уже опустился вечер, но в избе все равно было жарко, как в натопленной бане, и Татьяна то и дело обтирала Варю тряпочкой, смоченной в холодной воде. Может быть водяная прохлада, а может быть хлопотавшие вокруг неё люди, как будто вернули Варваре силы. Теперь она готова была бороться с болью и с усталостью, и стала прислушиваться к тому, что говорила ей бабка Авдотья. Вернулась уходившая куда-то Таисия Петровна и принесла стопку непонятно, где взятых белоснежных простыней. И Варя какое-то время даже думала о том, где ее хозяйка взяла эти самые простыни, которых в деревни отродясь не бывало. Но потом сознание её стало опять рассеиваться, и Варя постаралась сосредоточиться только на Авдотьиных советах.

Наступила ночь. Откуда-то появились керосиновые лампы. И это тоже казалось чудом – керосина в деревне не было давным-давно. А боль всё не уходила, она заполняла собой тело и сознание Вари. Но теперь она стала какой-то другой – резкой и прерывистой. Бабка Авдотья надавила на ее живот и что-то кричала…

***

Темнота не принесла долгожданной прохлады. Даже сейчас, глубокой ночью, воздух был пропитан дымом и пылью. Люди, измученные безуспешными дневными атаками, пропитанные потом и копотью, спали вповалку. В преддверии нового наступления необходимо было подавить все немецкие точки обороны, могущие помешать активному продвижению наших войск. Батальону Большакова было поручено взять высоту, укрепленную немецким ДОТом. Но вот уже вторые сутки одна атака следует за другой, но высота по-прежнему в руках немцев. И сейчас, с рассветом, нужно опять поднять измученных людей и взять наконец эту высоту.

Большаков пристально всматривался в темноту июльской ночи, изредка освещавшуюся немецкими ракетами. Вокруг царила та предутренняя тишина, когда, кажется, все живое засыпает, сморенное дневными заботами. Егор напряженно вслушивался в эту тишину – что-то определенно не давало ему покоя. Он в который раз прошёлся по траншее и опять остановился. Почему-то именно сейчас в его памяти возникли развалины Сталинграда, оставленные только в феврале, после полного разгрома Паулюса.

На войне редко задумываются об уже закончившихся сражениях, о встреченных и потерянных людях, потому что здесь и сейчас новые бои, другие встречи, свежие потери. Да и о них зачастую думать не хватает ни сил, ни времени. Но сейчас Большакову почему-то вспоминалась та, сталинградская осень, когда его отряд сражался в разрушенном городе.

Именно осень с ее холодом и дождями растопила лед, сковывавший его сердце и душу после смерти жены и дочери, подобно костерку, вокруг огня которого подтаивает снег, образуя проталину. И у этого костерка было имя – Варя. А еще у него были толстые русые косы, такие мягкие и шелковистые на ощупь, и бездонные глаза, из которых смотрела чистая, ничем не прикрытая любовь. Любовь к нему, Большакову – взрослому, побитому жизнью мужчине, с обмороженным, закованным в сталь сердцем, вынужденному все свои силы и мысли отдавать войне, которому нечего было предложить этой чистой, наивной девушке. И тем не менее, в какой-то момент Большаков дал слабину и пошел на поводу у тех эмоций, которые вызывала в нем Варя. Егор никогда не пытался эти эмоции как-то определить, не искал им названия, не думал, какую роль они сыграют в их жизнях. Просто в какой-то момент они стали сильнее его, сильнее разума, сильнее войны. И сейчас, перед предстоящим боем, который еще не известно, чем закончится, стоило Большакову закрыть глаза, как перед мысленным взором возникало милое девичье лицо в обрамлении мягких завитков волос. Впрочем, видение не исчезало и когда он открывал их, когда всматривался в густую, чёрную ночь, окутывающую высоту, которую через несколько часов предстояло наконец взять его людям.

***

Наконец темнота стала сереть.

«Пора!» – эта мысль сразу отбросила все остальные, и Большаков размашистым шагом отправился на НП батальона. Уже через несколько минут траншея наполнилась копошащимися людьми, в полной темноте готовящимися через несколько минут пойти в атаку. При этом над окопами царила абсолютная тишина: все понимали – одно неосторожное движение, один посторонний звук, и атака опять может сорваться, пополнив при этом списки убитых, которых и так с каждым днем становилось все больше. Наконец все замерли у бруствера. Егор еще раз осмотрел лежащее впереди поле, впрочем, всё еще окутанное темнотой и потому почти неразличимое, только впереди выделялись очертания холма, к которому предстояло сейчас идти его батальону. Еще Минуту, и он первым выбрался из окопа, подав знак командиру второй роты и махнув рукой туда, куда следовала двигаться второй части отряда. В полной тишине цепь двинулась вперед и вправо, обходя высоту по диагонали. Второй отряд стал забирать влево.

Какое-то время двигались в полной тишине, казалось, сама ночь замерла в ожидании. Но по мере того, как приближались к высоте, нарастало напряжение, которое буквально витало в воздухе. Вот уже до подножия холма остается не более ста метров.

Взлетевшая с высоты немецкая ракета оказала на людей парализующее действие, только несколько человек легли на землю, все остальные стояли как вкопанные в свете рассыпающихся искр.

Немцы отреагировали на появление атакующих незамедлительно, обрушив на людей Большакова шквал огня. Вслед за пулеметными очередями стали ложиться мины. Теперь всё поле было видно, как на ладони, а цепь наконец залегла, и, казалось, никакая сила не сможет уже её поднять. Атака готова была захлебнуться даже не начавшись.

Тем временем горизонт стремительно светлел. Лежать больше было нельзя – нужно было поднять людей и вести их либо вперед, либо отходить назад. Егор приподнялся и оглядел расстилавшееся перед ним поле, насквозь сейчас простреливавшееся, оценивая обстановку. До высоты оставалось всего ничего, к тому же на её склоне явно была мертвая зона, недоступная немецким минометам, от своих же окопов их отделяло около километра. И Егор решился – одним рывком он вскинул свое сильное тело и поднялся во весь рост, призывая людей последовать его примеру. Подняв вверх одну руку, он бегом кинулся к высоте, стремясь как можно быстрее преодолеть оставшееся до нее расстояние. Он скорее почувствовал, чем услышал за свой спиной сначала робкое, единичное, а потом все более набирающее силу и разраставшееся «Ура!»

Люди поднялись следом за своим командиром и теперь бежали вперед, догоняя и перегоняя его. И Егор кричал и бежал вместе со всеми, уже не обращая внимания на ложащиеся вокруг него разрывы. Еще немного, и можно будет подняться на холм.

И вдруг он налетел на какую-то преграду. Сильнейший вал поднял его кверху и швырнул назад. Ночная темнота сменилась какой-то другой, какой-то абсолютной, кромешной. Потом яркая вспышка света и… детский плач. И опять темнота!

***

Он кричал громко, надрывно, взахлеб, оповещая мир о своем появлении – большой, здоровый мальчуган, как сказала Варе Таисия Петровна. А сама Варя, обессиленная затяжными родами, беззвучно плакала, слушая крик своего родившегося сына – тоска, неимоверная тоска сжала ее сердце.

Но вот Татьяна подала ей копошащийся кулёк, из которого на девушку смотрели такие родные, до боли знакомые серые глаза, и душа её захолонулась, руки с огромной нежностью прижали к груди самую её большую драгоценность, и Варя даже не заметила как уснула.