На следующий день начались тотальные бомбежки. Один налет следовал за другим, и, казалось, конца им не будет, видимо немцы получили приказ стереть наконец с лица земли непокорный город. Варя, прижимаясь к обломкам стены и слушая грохот разрывов, думала не о том, выживет ли она в этом аду, не о городе, превращенном в груду обломков, она думала о людях в подвалах на Васильевской улице, о детях, в одночасье ставших взрослыми, о том, что они должны, просто обязаны уцелеть, чтобы потом их дети и дети их детей помнили о страшной трагедии Сталинграда.

***

Но скоро не осталось времени ни на мысли, ни даже, казалось, на чувства – после авианалетов начались немецкие атаки. Немцы кидались на поредевшие позиции Большакова с каким-то остервенением, вызванным, видимо, голодом, холодом и затяжными боями в стоявшем намертво городе, который, в сущности, и не был уже городом, а только грудой развалин, носивших тем не менее гордое имя Сталинград. Вот уже несколько раз бой захлестывал окопы, переходя в рукопашную, и, тем не менее, изможденным бойцам удавалось вышвырнуть противника на исходные позиции. Людей в отряде оставалось все меньше. Вот уже несколько дней не выносили раненых. Несмотря на усиливающийся мороз, снег больше не шел, как будто выгорела не только земля, но и небо.

Казалось, время остановилось. Не было больше ни дня, ни ночи, а только атаки, атаки. Бой, короткая передышка и снова бой. Люди уже не уходили спать, да и уходить уже было некому, в ходах сообщений бойцов разделяли теперь несколько метров, а иногда соседа было даже не видно. Уже несколько раз в образовавшиеся бреши вливались немцы, и было уже не понятно, где свои, где враги. Тем не менее, горстка людей под командованием Большакова оставалась на своем месте. Да и уйти все равно было некуда – все перемешалось, никто не знал, что происходит даже в соседнем доме, на соседней улице, и послать для связи было некого.

Варе постоянно приходилось передвигаться от одного бойца к другому, чтобы оказать посильную помощь раненым, которых никуда уже не перемещали, они оставались там, где застигла их пуля или осколок. Кто-то еще стрелял, а кто-то умирал на дне окопа. Не было больше медикаментов, не было даже бинтов – их снимали с умерших, вымачивали и бинтовали еще живых. Варваре стало казаться, что она уже разучилась ходить на ногах, потому что передвигалась она теперь только ползком.

За сегодня это была уже четвертая атака. Или пятая? Варя опять ползла по ходу сообщения, не в состоянии уже ни о чем думать. Она давно не чувствовала ни холода, ни голода, ни боли в ободранных до крови ладонях. В какой-то момент, она поняла, что ей не хватает воздуха, приподнялась, привалилась к стенке окопа, и поняла, что видит перед собой немецкие сапоги.

Дуло автомата смотрело прямо в грудь девушки, и она никак не могла отвести от него взгляда, поэтому не сразу поняла, почему немец вдруг стал заваливаться назад. Автоматная очередь ушла в небо, и тут Варя поняла, что на спине фашиста повис Абидуев. Немец, не ожидавший нападения, потерял равновесие и опрокинулся на спину, но тут же пришел в себя, перевернулся и вцепился в нападавшего. Широкая серая спина полностью скрыла под собой щуплого Абидуева, но тот сопротивлялся изо всех сил. Оцепенение Вари прошло, на смену ему пришла какая-то звериная ярость, захотелось впиться в серую спину и рвать ее на части. Краем глаза Варвара поймала автомат, отброшенный немцем перед схваткой. Не помня себя, она схватила его за дуло и со всей силой опустила приклад на голову немца. Тот сразу обмяк, всей массой навалившись на погребенного под ним бойца. Какое-то время Варвара ждала, вжавшись в стенку окопа, не решаясь подойти к упавшим – ничего не происходило, обе фигуры продолжали оставаться неподвижными.

Дуло автомата все еще было в ее руке, когда справа от нее с бруствера съехал еще один немец. Но почему-то он сначала повернулся в другую сторону, видимо, не заметив прижавшуюся к стенке девушку. Этого мгновения хватило Варе, чтобы перехватить автомат и нажать на гашетку.

Дальше в голове девушки образовался сплошной туман, сквозь который смутно проступали осколки мыслей. В этом тумане она вернулась к упавшим, долго стояла над ними, не понимая, что нужно сделать, но зная, что что-то сделать нужно обязательно. Повинуясь какому-то внезапному импульсу, девушка опустилась возле упавших на колени и принялась тянуть немца, но тело его не сдвигалось ни на миллиметр. И тут к ее горлу подступила непреодолимая тошнота и ее стало рвать прямо на спину фашиста. Когда судороги прекратились, в голове девушки прояснилось, и она вспомнила наконец зачем так упорно пыталась сдвинуть немца: «Абидуев! Жив ли он?» Она уперлась ногами в стенку окопа и, навалившись всем телом, столкнула тело немца в сторону. Щуплое тело бойца было неподвижно, но под пальцами Вари, когда она прижала их к шее Абидуева, слабо бился пульс – Абидуев был жив.

Варвара понимала, что все заняло несколько мгновений, а казалось, что прошла вечность. Она успела протащить Абидуева всего несколько метров, когда увидела бегущих по ходу сообщения людей. Взгляд ее сконцентрировался на фигуре Большакова. Варя, не помня себя, вскочила на ноги и рванулась навстречу Егору. В этот момент что-то с огромной силой толкнуло ее в грудь, заставив отшатнуться, плечо обожгло огнем. Потом, вдруг, земля поменялась местами с небом, а потом все исчезло.