– Немцы! – страшное слово прокатилось по коридорам, перекрыв все остальные звуки, ворвалось в Варино сознание и выдернуло ее из тяжелой полудремы.

Варя не помнила, когда последний раз спала, не знала, ела ли сегодня, или это было вчера? День смешался с ночью. Исчезли понятия ужин или завтрак. Были только раненые, раненые, бинты, перевязки, операционная и снова перевязки, перевязки, переворачивания и перекладывания неподъемно тяжелых мужских тел, тазы с окровавленными бинтами, лотки с инструментами, мытье полов, которые тут же опять затаптывались. Но их продолжали мыть и мыть, по нескольку раз в день, словно цеплялись этим самым мытьем за мирную жизнь, пытаясь собрать её осколки, склеить их воедино и убедить себя, что жизнь продолжается, что все будет хорошо.

Три недели, прошедшие с того кошмарного дня на пристани, промелькнули как один момент. Кажется, еще вчера Варя стояла за стеной разрушенного здания перед госпиталем и боялась сделать последний шаг, отделяющий ее от бездны. Бездна не разверзлась. Госпиталь пережил бомбежку, отделавшись лишь отлетевшей с одной стороны штукатуркой. Правда в здании не осталось ни единого целого стекла, теперь окна были наспех заделаны чем попало: пленкой, фанерой, старыми одеялами. Но сейчас это никого не волновало, у людей были другие заботы: выжить самим и помочь выжить тем, кто в этом нуждался.

Уже к вечеру следующего дня жизнь в госпитале так или иначе наладилась, только белые косынки многих медсестер заменили черные платки, а на койках среди мужских лиц появились лица женщин, детей, стариков. Людей приносили на носилках, многие приходили сами. Брали всех, обрабатывали, оперировали. Некоторых удавалось иногда отправить вместе с тяжело ранеными на другой берег, некоторые, едва оправившись, начинали помогать в госпитале. Но большинство возвращались на заводы или на передовую. А передовая была теперь совсем, совсем рядом – бои шли на окраинах города.

Варвара больше не выходила из госпиталя. На отлучки не было ни сил, ни времени. Да и некуда было ходить. Вся жизнь сосредоточилась теперь в этом здании, которое, несмотря на ежедневные бомбежки, продолжало стоять и казалось незыблемым оплотом жизни, островом, которого не коснется война. От раненых Варя узнала, что неделю назад разбомбили завод, где работал дядя Коля. Остался ли там кто-нибудь в живых девушка не знала. Не было никаких вестей и от Костика: где он, жив ли он, знает ли про гибель матери? Вопросы возникали и растворялись в глубине Вариного сознания, занятого работой и сводками.

– Немцы! – этого слова ждали, но подсознательно надеялись никогда его не услышать. Теперь, когда оно все-таки прозвучало, в голове что-то вспыхнуло, толкнуло, заставило искать какое-то решение.

Варвара выскочила в коридор, по которому уже бежали люди, все что-то кричали, о чем-то спрашивали. Варя заметалась вместе со всеми, пытаясь выяснить, что происходит. Через несколько минут стало понятно: немцы прорвали оборону на внешнем обводе и вошли в город. Холодный, липкий ужас поплыл по спине, растекаясь по телу, парализуя мышцы. Коридор продолжал наполняться людьми. Варя подняла голову, взгляд ее выхватил в толпе дородную фигуру сестры-хозяйки, что-то объяснявшей раненым, толпившимся вокруг нее. Вот кто ей сейчас был нужен, и девушка стала пробираться в сторону Фаины Дмитриевны, уже не обращая внимания на то, что творилось вокруг нее. Не успела она приблизиться к своей цели, как Фаина Дмитриевна заметила девушку и сама пошла ей навстречу. Голову женщины тоже покрывал черный платок – неделю назад под бомбежкой погибли ее сестра и племянница. Теперь он сбился на самую макушку, открыв как-то внезапно поседевшие волосы.

– Варя, надо сообщить Василию Петровичу. Он в операционной. Надо срочно что-то делать. – Как обычно, в критической ситуации, персонал искал опоры и поддержки у своего руководителя: он все решит, справится со всеми проблемами, он мужчина, взрослый, сильный.

– Что? Что сообщить? – Варин язык заплетался, не желая облекать мысли в слова.

– Варя, дорогая, возьми себя в руки, нам надо сейчас быть сильными. Я не могу отсюда уйти, видишь, здесь натуральная паника.

– Но что я должна ему сообщить? Что вообще происходит? – голос прорезался и зазвучал, но на какой-то странной ноте.

– Немцы в районе вокзала, бой идет на соседней улице. Раненые пришли оттуда.

Варвара попятилась, не желая воспринимать услышанное. Немцы в центре города? Как они туда попали? Что теперь будет? Что делать? Что?.. Что?.. Что?.. Но ведь что-то делать надо, надо, надо…

И девушка побежала по коридору, натыкаясь на людей, почти ничего не видя перед собой. Когда она толкнула дверь операционной, у нее был совершенно безумный вид: волосы растрепались, дыхание сбилось. Но когда она увидела группу людей в масках, склонившихся над операционным столом, она немного пришла в себя. Здесь стояла тишина, и, как всегда, царил армейский порядок.

– Василий Петрович, – голос Вари звучал тихо, но на нее сразу поднялось несколько пар глаз. Главврач поднял голову последним. Он ничего не говорил. Просто молча ждал. Глаза его, обведенные темными кругами слезились – сказывалось напряжение – он уже вторые сутки не отходил от стола, не прерываясь ни на сон, ни на еду. Тем не менее голос его звучал твердо, когда Варя вполголоса произнесла то, зачем пришла:

– Немцы. Василий Петрович, немцы в районе вокзала.

– Варвара, успокойся и иди к раненым. Я должен закончить. Все остальное потом – и он снова склонился над столом. Все остальные также, ни слова ни говоря, вернулись к работе.

Варя, постояв еще минуту, тихо вышла в коридор. Там по-прежнему царила суматоха, но теперь она приняла какой-то организованный характер: люди больше не метались бессмысленно по коридору, а что-то делали. Тяжелораненых переносили в палаты, выходящие окнами во двор. А те, кто мог передвигаться самостоятельно, скапливались в палатах напротив. Особенное оживление царило с той стороны коридора, где в одной из палат еще недавно читал стихи искалеченный лейтенант, умерший несколько дней назад и похороненный во дворе госпиталя с воинскими почестями. Варвара стала пробираться в ту сторону, попутно заглядывая в палаты. Там кипела работа: передвигали мебель, срывали с окон пленку, заменявшую стекла, откуда-то появилось оружие, принесенное, видимо, ранеными с передовой и каким-то чудом оставшееся с ними в палатах. Теперь оно чистилось, заряжалось, передавалось друг другу. Буквально через несколько минут стало понятно: раненые вместе с медперсоналом решили оборонять госпиталь, инициатива исходила из палаты лейтенанта. Варя успела только подумать: «Что теперь будет со всеми нами?», а потом ее захлестнула лихорадка подготовки, которая владела сейчас всеми, и думать стало некогда.

***

Прошло несколько часов после того, как прозвучало слово «немцы», когда они появились на улице, все это время остававшейся совершенно пустой, хотя шум идущего рядом боя постепенно нарастал. Колонна мотоциклистов как будто вынырнула из этого шума, как из облака.

– Один, два, три… восемь… одиннадцать, двенадцать – Варя шепотом считала мотоциклы, двигавшиеся мимо окон госпиталя. Следом за мотоциклами появился грузовик, потом второй, третий. Грузовики остановились, из них стали выбираться солдаты в серых мундирах. Они быстро построились, выслушали, что им сказал офицер и рассыпались по улице. Человек двадцать направилось в сторону госпиталя. Варя закрыла глаза. Казалось, само время замерло вокруг нее, только сердце глухо отстукивало секунды. Пистолетный выстрел, раздавшийся из соседнего окна, проложил черту, за которой была жизнь или смерть.

Уже через полчаса стало понятно, что люди, находящиеся в госпитале, обречены. Серых фигур становилось все больше и больше. Они возникали из ниоткуда, как чудовищная фантасмагория, исчезали, отклоняясь куда-то к земле и снова появлялись, раздваивались, растраивались, сливались друг с другом и снова распадались, увеличиваясь во много раз. Из окна палаты, где находилась Варя, все еще стреляли. Уже некуда было складывать убитых – они лежали друг на друге, и их уже не успевали относить от оконного проема, но на их место все еще кто-то вставал. В какой-то момент Варвара узнала обожженного танкиста, с ног до головы забинтованного, всего час назад перенесенного на другую сторону, потому что он не мог самостоятельно передвигаться. И вот теперь он тоже стрелял, заняв место очередного убитого. И Варвара сама помогала ему доползти до окна, подкладывала какие-то подушки, чтобы он мог до него дотянуться, и теперь подавала ему автоматный диск взамен закончившегося.

Варвара только на минуту прикрыла слезящиеся от дыма глаза, а когда открыла их снова, то просто не поверила своему зрению. Среди серых фигур во дворе госпиталя появились зеленые, а в грохот боя вдруг добавилось такое родное р-а-а-а-а… Стрельба из окон прекратилась, сменившись робким, изможденным У-р-а-а-а, смешавшимся с тем, что доносился со двора. «А-а-а-а…» – стонал рядом с Варей танкист, и вдруг затих. Девушка успела подхватить обмякшее тело и поняла, что помочь ему уже ничем нельзя, хотя на теле его не было ни одной свежей раны. Сердце человека, работавшее за пределами возможного во время смертельной опасности, отказало, когда эта опасность отступила.

А бой во дворе госпиталя разгорался. Стрельба практически стихла, и теперь были слышны крики, стоны и отборный мат, такой родной, что казалось нет ничего в жизни важнее летевших из горла солдат слов, когда они бросались на серых пришельцев, били прикладами, рубили саперными лопатами, душили, рвали.

Прошла минута, а, может быть час. Все было кончено, а Варвара смотрела и смотрела во двор, где суетились люди. Наконец кто-то взял ее за плечи и встряхнул. Девушка обернулась – за спиной стояла Фаина Дмитриевна:

– Варвара, очнись! Во дворе раненые, им надо помочь! Я уже не говорю о тех, кто здесь. Варя! Во двор! Живо! – женщина стала подталкивать ее к дверям, потом еще раз встряхнула, – ну же, девочка, давай. Давай!

И Варвара пошла, потом побежала по коридору и вниз по лестнице. Она не сразу поняла, что по лицу ее текут слезы, и она, не думая стирала их, размазывая по щекам грязь и копоть. Девушка распахнула тяжелую дубовую дверь и налетела на человека в пыльной гимнастёрке. Она подняла голову – на нее смотрели серые глаза, те самые глаза, которые девушка видела в бреду во время болезни и так часто вспоминала потом наяву. Сейчас эти глаза сверкали на грязном, заросшем щетиной лице каким-то неестественным, лихорадочным блеском. Гимнастерка капитана была порвана и перепачкана землей и кровью, как и руки, одна из которых взлетела сейчас к виску:

– Капитан Большаков! Во дворе раненые, где главврач?

Варя пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова, да и что она могла сказать – она не знала, где Василий Петрович, и жив ли он вообще. Она посторонилась, пропуская капитана в холл, проводила взглядом бегущую по лестнице фигуру и вышла на крыльцо.

Весь двор был усеян лежащими телами, над которыми склонялись уцелевшие бойцы. Кого-то уже перевязывали, кого-то переносили, передвигали. Чуть в стороне Варвара увидела несколько бойцов, лежавших рядом, неестественно вытянувшихся. Сейчас в ту сторону несли еще одного.

– Мертвые, – подумала девушка, но эта мысль скользнула и ушла, не вызвав сейчас в ее душе никакого трепета. Она стала спускаться вниз, следом за ней на крыльцо стали выходить еще какие-то люди, разбредаться по двору, останавливаться около лежащих, что-то делать.

***

Варвара перевязывала уже третьего раненого, когда на крыльцо вышел Большаков. Его могучая рослая фигура как бы нависла над ней, смотрящей на него снизу вверх. Взгляды их встретились и на мгновение задержались друг на друге. В глазах капитана мелькнуло что-то, похожее на узнавание. Но он тут же перевел взгляд и решительно зашагал в глубину двора. Варя же вернулась к раненому.

Нестерпимо хотелось пить, хотя стали сгущаться сумерки, воздух все еще был наполнен зноем и дымом, а в горле першило.

«Нет, надо выпить воды, не могу больше, не могу», – Варвара поднялась с колен, аккуратно опустив перевязанного бойца на землю и увидев, что к ним уже идут санитары с носилками. Садившееся за крышу госпиталя солнце слепило глаза, и Варя зажмурилась на мгновение, и вдруг услышала:

– Юнкерсы! – а затем знакомый воющий звук и команду:

– Ложись!

Она обернулась на голос и увидела фигуру Большакова, бежавшую к ней. А вокруг уже вздыбились фонтаны пыли, поднятые пулеметными очередями. Капитан вихрем налетел на девушку, опрокинул ее и прижал к земле, почти полностью закрыв ее своим телом. Следом за пулеметными очередями послышался разрыв снаряда, потом еще один. Самолеты с ужасающем воем пикировали, поливали людей свинцовым дождем и уносились назад в небо. Варя приподняла голову в тот самый момент, когда от одного из самолетов отделился темный цилиндр и стал опускаться прямиком на крышу госпиталя. Земля колыхнулась, раздался ужасающий грохот и здание медленно, стало распадаться сначала надвое, а затем на тысячи кусков. Все происходило как в замедленной киносъемке, и не было сил отвести от этой картины глаза, пока на людей не посыпался град из осколков битого кирпича и чего-то еще и не заставил их вжаться в землю. А еще через несколько минут все стихло.

Оглушенные, оцепеневшие люди еще какое-то время лежали, вжавшись в землю, потом медленно стали подниматься. Варвара почувствовала, как прижимавшая ее к земле тяжесть исчезла, потом услышала осипшее: «Жива?» и стала медленно подниматься. Большаков поддержал ее, потом развернул к себе и, взяв за подбородок, поднял ее лицо и какое-то время всматривался в него.

– Я помню тебя. Тогда, в первый налет, разбомбили твой дом… У тебя погибли родные… – глаза его сейчас не были холодными и не отливали сталью, в них появилась какая-то влажность и что-то, похожее жалость.., или нежность… – Тебя как зовут?

– Варя… Варвара. – Девушка сглотнула ком в горле. – Варвара Павленко.

– Егор. Большаков. – Варя кивнула, не находя в себе сил разговаривать. Она думала о тех, кто остался под развалинами госпиталя, о тех, кого уже нет и никогда не будет. И тут внезапная мысль пронзила ее мозг, и она рванулась из мужских рук:

– А вдруг?..

– Нет. – Егор удержал ее, – Не вдруг. Надо позаботиться о тех, кто здесь, кого еще можно спасти.