…Моя жизнь теперь четко разделена на три равно значимые части: до полета (я не хочу сказать, что она была неинтересной), полет и после. Сам полет, путь к нему – для меня преодоление силы притяжения в широком смысле слова.

Самое главное – это не выполнить полет, а дойти до старта. Здесь действительно многое нужно преодолевать. Необходимы упорство, терпение, тренировки, вера, в конце концов. Когда кажется, что все уже пропало, ничего не получится… Назначают в экипаж, потом меняют экипажи… Для любого космонавта самое сложное – все-таки дойти до старта.

Можно взяться за задачу, пусть очень сложную, иногда некорректно поставленную, но решаемую.

Можно выбрать себе цель, лежащую за пределами каждой отдельной задачи и требующую для ее достижения очень больших усилий.

Но можно стремиться к кантовскому идеалу, то есть недостижимой цели.

У Владимира Высоцкого есть такие строки: «Мой финиш – горизонт, а лента – край земли». Решение задач делает жизнь интересной. Достижение достойной цели – оправданной. А бег за горизонт – осмысленным.

Да, цели, случается, ускользают, а задачи не всегда поддаются. Но опыт неудач не менее ценен, чем преодолений.

Да, цели бывают и на грани возможного. Но где границы возможного? Чтобы узнать ответ – надо выйти из них в невозможное.

И тогда происходит удивительное – оказывается, что «недостижимые» цели – тоже достижимы.

У Юрия Кукина есть хорошее стихотворение, откуда мне запомнились важные слова: «Важна не цель, а путь, которым к ней идешь». Жизнь – это траектория со всем, что случается во время ее пробегания. Она определяется начальными условиями в стартовой точке и тем, как мы сами формируем ее, какую тропу протаптываем. То, что с нами происходит, определяется нашим окружением и тем, что мы сами делаем, реакцией окружения на наши действия. Если ты хочешь чего-то добиться, осмысли свой мотив и составляй план достижения цели. Выбирай путь к ней. Решения принимай не только головой, но и чувствами. Приняв решение, бери на себя ответственность за все последствия будущего результата и доводи дело до конца. Если у тебя появился план, будь уверен, он непременно будет выполнен, надо только овладеть нужными знаниями и умениями и не останавливаться, не опускать руки, усилия нужно прикладывать постоянно, преодолевать силу притяжения.

Можно, конечно, но не стоит изменять себе. Да, ты будешь уставать на своем пути. Но усталость – хорошее чувство, ведь оно свидетельствует, что ты старался. Лучше устать, чем жалеть об упущенной возможности взлететь. Устал – отдохни, но не останавливайся, торопись и успевай опережать происходящее хотя бы на шаг. А если будет страшно? Все равно не сворачивай.

Если человек нашел в себе силы преодолеть все сложности и препятствия и не сдался на полпути, то достигнет любой цели – космоса, дна морского, глубин души человеческой… Надо быть любознательным, стараться находить ответы на вопросы, которые перед тобой ставит жизнь или которые ты сам ставишь. Надо учиться: для решения любой непонятной проблемы знаний всегда не хватает, нельзя считать, что раз окончил школу и институт, можно лежать на диване и все будет хорошо. Если ты ставишь перед собой большую интересную задачу и все говорят, что это невозможно, – не надо поддаваться, возможно все!

После медицинской реабилитации меня повезли к Лозино-Лозинскому докладывать результаты эксперимента. Он не верил, что космонавт может начать работать как оператор с хорошей точностью сразу после выведения корабля на орбиту и наступления невесомости.

С точки зрения медицины в полете проблем у меня не было. Эксперименты начал проводить сразу же, еще до стыковки с «Миром». Дело в том, что многие специалисты сомневались: может ли космонавт начать работать сразу после выхода на орбиту, не тратя времени на адаптацию к невесомости. И я своими экспериментами доказал, что это возможно. Докладывал Лозино-Лозинскому два часа и убедил его зафиксированными данными моего эксперимента.

В первом полете я был космонавтом-исследователем. Затем сдал дополнительные экзамены, получил квалификацию космонавта-испытателя и вместе с Мусабаевым приступили к подготовке к полету на «Мир» в 28-ю экспедицию в качестве дублеров, а затем в 30-ю экспедицию в качестве основного экипажа. Однако этого полета не случилось: орбитальный комплекс «Мир» свели с орбиты.

«А как же со зрением?» – может спросить меня читатель. Ценность летавшего космонавта возрастает. Полетный опыт многого стоит. Поэтому к его здоровью относятся несколько иначе. Кроме того, за время полета, да что там – полета, за долгие тренировки на земле, за многомесячную работу с бортдокументацией, напечатанной мелкими буковками, в тренажере с тусклым освещением зрение неизбежно садится. Я видел, как летчики с отличным зрением к первому своему старту в космос готовили очки. А среди американских астронавтов – каждый второй в очках.

В 2000 г. меня назначили заместителем командира Отряда космонавтов по научно-испытательной и исследовательской работе с сохранением должности космонавта-испытателя. Ответственность сразу возросла.

Перед первым полетом, летом 1998 г., когда наш экипаж собирался на Байконур, Владимир Серафимович Семячкин приехал в Звездный городок. После обсуждения возникших технических проблем он передал мне несколько новых своих поэтических переводов и обещал приехать в ЦУП на связь. Я подумал, что было бы здорово поговорить из космоса о Шекспире, и выучил несколько сонетов. Но тогда не вышло – сеансы связи были очень загружены. В 2001 г. Владимир Серафимович вновь приехал в ЦПК, чтобы повидаться со мной и символически проводить в полет. К тому времени вышла книга его переводов английской и американской поэзии, и он попросил меня отвезти ее в библиотеку МКС. В те времена космонавты брали с собой книгу-две почитать, а затем оставляли их в небольшой, пополняющейся библиотеке на орбитальной станции. Сегодня такая практика забыта: любые книги доступны экипажу в электронной форме, да и по весу каждое бумажное издание критично для небольшой укладки личных вещей, которые дозволяется взять с собой космонавту. Я, разумеется, согласился захватить книгу, но предложил более сложную схему: сделал на первой странице «отрывной талон», проколов иголкой две линии близко расположенных дырочек. На станции космонавты расписались на нем, удостоверив, что книга в космос доставлена, а потом мы поставили печать российского сегмента МКС. Отрывной талон я возвратил на Землю и передал Семячкину.

Второй полет я начал фразой, произнесенной за минуту до старта: «Джентльмены, начинаем наш полет. Спасибо, что воспользовались услугами нашей космической компании». Он оказался отмеченным прессой как начало новой эпохи: «Полетел первый космический турист Деннис Тито и с ним два российских космонавта…» Урок мне: сам по себе интереса не представляешь. Деньги оказались весомее. Прав был тот высокий чиновник в 1998 г.: после возвращения из полета ты – «всего только космонавт».

Талгат Мусабаев и я познакомились с третьим членом нашего экипажа Деннисом Тито в начале 2001 г., когда нас, готовившихся дублерами в 29-ю экспедицию на орбитальный комплекс «Мир», после решения о сведении его с орбиты «перебросили» на первую экспедицию посещения МКС.

59-летний Тито в спортивном отношении выглядел блестяще, он постоянно следил за собой и поддерживал форму не только из-за того, что принял решение слетать в космос. Конечно, первое впечатление много значит, но все же до полного представления о Деннисе мне было далеко. Я жил в профилактории рядом с ним, к нам заходил Талгат, и мы имели возможность разговаривать на бытовые темы с Деннисом, все лучше и лучше понимая его.

Нас с Талгатом порадовала его высокая инженерная квалификация. Уйдя из НАСА, он решил заняться бизнесом таким же способом, как многие мои знакомые по Физтеху, – применить свои знания математики и физики к экономике и финансам. Многие выпускники Физтеха добились выдающихся успехов в бизнесе именно благодаря блестящей физико-математической подготовке. Это обстоятельство повысило мой интерес к Деннису. Он рассказал, что наблюдая за игрой на бирже, разработал свой собственный индикатор – Уилшир-индекс (Wilshire-index), который и по сей день используют американские и другие финансисты. Благодаря этому индексу Тито сделал свой первый миллион.

В конце 1970-х – начале 1980-х гг. я много занимался применением физико-математических моделей в политике, международных отношениях, праве. Хотя – это не совсем финансы, но методологически здесь много общего, и я, беседуя с Тито, удовлетворял свой интерес как мог.

Начались тренировки. Денниса Тито у нас называли на русский манер – Денис Титов. Первые недели с опытным преподавателем, подготовившим по русскому языку многих иностранных астронавтов и учившим Тито, прошли без особого для Денниса успеха. Помучившись, он сказал: «Я уже немолод, чтобы учить сложный русский язык. Пусть мои коллеги разговаривают со мной по-английски. В конце концов я плачу деньги за полет». Во время подготовки к тренировкам переводчица Ирина Соколова добросовестно объясняла Тито указания инструктора Игоря Ивановича Сухорукова, я немного корректировал специальную терминологию. В итоге такая работа пошла на пользу и нам с Мусабаевым. Я подготовил для Денниса краткий (до 100 выражений) словарь самых необходимых при работе на корабле терминов и коротких фраз и сказал: «Ты русский можешь не учить, но это понимать обязан». Он честно зубрил наш рабочий «птичий» язык каждый день и кое-что действительно запомнил. Кстати, с языком связан еще один забавный момент. Как-то начальник ЦПК, генерал-полковник П. И. Климук в шутку сказал Тито, что не допустит его до полета, пока он не научится называть своего командира по имени и отчеству – Талгат Амангельдиевич. Имя произносится просто, а отчество никак Деннису не давалось. Вряд ли он всерьез испугался, что не пройдет экзаменационную комиссию, шутку он, наверное, понял, но несколько дней подряд он почти безостановочно по бумажке выговаривал: «Амангельдиевич, Амангельдиевич, Амангельдиевич…» Вскоре Тито с абсолютно серьезным выражением лица доложил Климуку о выполнении задания.

Как известно, НАСА было против полета американского туриста к МКС на российском корабле. Когда мы приехали на тренировки в Хьюстон, нам сразу же объявили, что тренироваться мы начинаем с Томасом Райтером, а Тито допущен к технике не будет. Райтер – прекрасный космонавт, профессионал, работать с ним было бы удовольствием. Но мы с Талгатом развернулись и ушли в гостиницу, объяснив американцам, что не они назначали наш экипаж, не им и менять его состав. Тогда я первый раз увидел Тито взволнованным. Похоже, Деннис впервые понял, что он – не пассажир, а член экипажа. (На следующий день после переговоров НАСА с Роскосмосом инцидент был урегулирован. Тито готовился в Хьюстоне с нами. Райтер, впрочем, тоже был рядом.) Деннис ожидал новых подвохов от НАСА, его постоянно сопровождал телохранитель и никого из посторонних к нему не подпускал. Когда мы вернулись в Звездный городок, Деннис вздохнул свободно. Наши «спартанские», как он говорил, условия стали ему комфортнее и спокойнее, нежели постоянное нервное напряжение в Америке.

У Денниса и Талгата оказалось одно общее увлечение – музыка группы «Битлз». Я тоже их люблю, но Талгат еще и замечательно поет. Нередко они с Деннисом напевали на пару. Я решил сделать им подарок и в свой компьютер записал среди прочего песни «Битлз». Когда корабль вышел на орбиту, через два витка (около трех часов) мы сняли скафандры, немного перекусили, Тито лег отдыхать, а я приступил к первым экспериментам. Но прежде, включив компьютер, поставил им «Билет для поездки» (Ticket to Ride):

«I don’t know why she’s riding so high…»

Оба были в восторге.

У Тито интересное соотношение Ratio и Emotio: к неприятностям относится очень рационально, а радости встречает весьма эмоционально.

Еще одно наблюдение. Для нас с Талгатом титовские миллионы не значили ничего. (Он, кстати, это понял и однажды сказал: «Я не всегда был богатым».) Мое к нему уважение основывалось на его инженерной подготовке, знании математики и новаторских шагах в ее применении к исследованию финансов. Американские же члены экипажа, стараясь избегать в соответствии с пожеланиями НАСА попадания с Тито в кадр, в другое время, когда телерепортажи заканчивались, с интересом беседовали с ним и, как я замечал, относились к нему чрезвычайно почтительно, причем некоторый трепет объяснялся главным образом его статусом миллионера, который он так старался объяснить нам с Талгатом, временно переводя себя из «бизнес-генералов» в «космические солдаты».

Помню свои грустные мысли о зарождающемся космическом туризме. Я сознавал, что космический туризм неизбежен. Ведь это в человеческой природе – стремиться к экстремальным достижениям. С другой стороны, признавался себе, что отношусь к космическому туризму скорее негативно: ведь это не те туристы, которые для того, чтобы купить палатку, лодку и соприкоснуться с природой, наслаждаться ее красотой, откладывают из зарплаты. Это очень богатые люди, они покупают красоту Земли и самое страшное – будут действовать в соответствии с привычным для себя, но новым для Космоса принципом: я заплатил – вы обязаны. Даже если это угрожает безопасности всего экипажа. В Космос, который до сих пор был свободной от «звона злата» сферой, приходит Золотой телец. И там будет то же самое, что и на Земле: все покупается, все продается. Но помимо доллара должны быть и иные регуляторы и ценности.

Однако в отношении Денниса мои опасения оказались напрасны. Тито выполнил свое обещание. Во время полета он действительно был хорошим «солдатом космического экипажа». На МКС сам попросил давать ему задания, сортировал контейнеры с продуктами, выполнял другую несложную работу такого же рода.

А вот на следующий день после приземления Тито «хорошим солдатом» быть перестал. Он сразу вспомнил про свой статус, и персоналу ЦПК оказалось не так-то просто с ним. Однако нашего экипажа это уже не касалось. Позднее мы с Мусабаевым побывали у Тито в гостях в США, потом еще пару раз встречались в Москве. Отношения на таких встречах оставались дружескими, но не более того. Да и то сказать, разве у нас возникает желание регулярно встречаться с таксистом, который когда-то удачно подвез нас в аэропорт, и мы не опоздали на рейс?

Но таксисты есть таксисты, а к стране, которая помогла ему преодолеть жесткое сопротивление его полету со стороны официальных кругов США, к российским специалистам и космической технике у Тито сложилось отношение почти благоговейное. Иногда он буквально идентифицировал себя с российской космической отраслью. На какой-то встрече, отвечая на просьбу сравнить российскую космонавтику и американскую астронавтику, Тито добросовестно провел все параллели, а затем неожиданно закончил: «Но американцы настолько серьезны, что скучно становится. То ли дело, мы – русские, и с поставленными задачами справляемся, и пошутить любим…» Это «мы – русские…» слушателей просто потрясло.

Пожалуй, единственное, в чем я могу попенять Тито, – в саморекламе, которая иногда переходила границы разумного. В ряде своих выступлений, в том числе и на слушаниях в конгрессе США, он настойчиво повторял, что был подготовлен как любой российский бортинженер. Для профессионалов очевидно, что это далеко не так. Туристов готовят по упрощенной программе, обеспечивающей самообслуживание участника космического полета, работу со скафандром, основные элементы безопасности и понимание стадий полета. Требования для них существенно ниже, чем даже к космонавтам-исследователям, не говоря уж о квалификации космонавтов-испытателей, из числа которых назначаются командир и бортинженер. Или такая деталь: Тито не раз повторял, что был настолько хорошо подготовлен физически, что его пульс не превышал 72 удара в минуту. На самом деле это говорит не о физической подготовленности, а об уровне понимания опасности. У российских опытных космонавтов, выполнивших не один космический полет, пульс, бывает, зашкаливает за сотню, и это нормально.

Следующие космические туристы были поскромнее Тито. Впрочем, с другими я и общался меньше, и за их выступлениями особенно не следил. А к Деннису отношусь, конечно, более пристрастно – все же он был «солдатом» нашего экипажа. И когда читаю или слышу что-то из его выступлений, разумеется, обращаю внимание. Но послеполетные эмоции по-человечески понять можно. Первая фраза, которую Деннис произнес сразу по приземлении: «Я побывал в раю». Что ж, он реализовал свою давнюю мечту и был счастлив. Тито не любит, когда его называют космическим туристом, он предпочитает термин «космический путешественник» (space traveller). А рассказы путешественников должны быть увлекательны – такова одна из их функций в обществе. Особенно если речь идет о путешествии в рай!

В полет я отправился в качестве бортинженера. На этот раз у меня были другие функции – больше внимания необходимо уделять кораблю, поэтому и экспериментов провел меньше. Но зато результат (уже после возвращения) меня ошеломил.

При подготовке к полету мне довелось вернуться к эксперименту «Плазменный кристалл». Экипаж пригласили в Институт теплофизики экстремальных состояний РАН и представили серию коротких лекций о физической сути и научно-практической значимости эксперимента. Такую форму подготовки предложил профессор Анатолий Павлович Нефедов, один из основоположников физики пылевой плазмы. Первую лекцию он прочитал нам лично (впоследствии, когда он внезапно ушел из жизни, его именем назвали один из этапов эксперимента). Продолжили занятия авторы и постановщики эксперимента – как крупные руководители, так и непосредственные разработчики. Известно, что, когда рассказывают люди, которые хорошо понимают, что именно хотят сказать (не могу утверждать, что таких много вокруг), картина получается ясная и простая. Тогда и возник и уже не прекращался серьезный интерес к «Плазменному кристаллу». А финальная часть первого занятия, после того, как нам показали аппаратуру и объяснили, что же от нас требуется, нешуточно подогрела интерес к специальным средствам и препаратам и вызвала симпатию ко всем членам этого замечательного коллектива единомышленников – российских и немецких физиков, специалистов из РКК «Энергия».

Пошли регулярные тренировки с одновременной отработкой бортовой документации. Оказалось, до нас большой вклад в документацию внес экипаж МКС-1 – Сергей Константинович Крикалев и Юрий Павлович Гидзенко, и инструкции приобрели достаточно привычный для космонавта вид. Но некоторые схемы и обозначения казались нам неудобными (это естественно, ибо все люди разные, отличается и их восприятие). Фактически мы отшлифовали бортдокументацию под себя (наверное, потом она точно так же адаптировалась к следующим экипажам) и ориентировались в ней прекрасно. Более того, мы неплохо (с точки зрения В. Фортова, Г. Морфилла, Х. Томаса, В. Молоткова и А. Липаева, это выражение может означать и «не очень хорошо») понимали физический смысл того, что предстояло сделать, и самое главное – чувствовали себя членами большого научного коллектива, причем почти всех мы знали лично. Стоит ли говорить, что среди других экспериментов на борту личный, неофициальный приоритет мы отдавали именно «Плазменному кристаллу».

Академик Владимир Евгеньевич Фортов (мы, как принято у физтехов, называли друг друга по имени – Володя, Юра) и директор Института внеземной физики Общества Макса Планка (ФРГ), профессор Грегор Морфилл были инициаторами и руководителями этого эксперимента на борту орбитальной станции. Хубертус Томас, аспирант Морфилла, первым получил «плазменный кристалл» в земных условиях. Владимир Иванович Молотков, талантливый физик-экспериментатор и душа компании (мне он очень напоминал моего первого руководителя Бориса Михайловича Соколова), не только включился в подготовку экипажей к проведению эксперимента, присоединившись к штатным инструкторам-методистам ЦПК, но и подружился с космонавтами, занимаясь с ними даже за пределами строгого расписания. Однако настоящим «командующим» экспериментом при его проведении на борту был Андрей Михайлович Липаев. Обычно во время сеанса, связанного с экспериментом на борту, в ЦУПе собирается целый «штаб» теоретиков и экспериментаторов, которые до тонкости знают возможные эффекты, пределы и особенности работы научной аппаратуры, но, когда выходит на связь экипаж, все (даже академик Фортов и профессор Морфилл) подчиняются общему управлению «боем», которое осуществляет Андрей Липаев. Он следит за мониторами, переговаривается с космонавтами, отдает распоряжения. В это время он будто сам в космосе.

На МКС в 2001 г. мне довелось провести три сеанса «Плазменного кристалла», суммарно почти полсуток. Перед началом первого сеанса была даже устроена пресс-конференция – честь, которой удостаивается далеко не каждый космический эксперимент. Помню вопрос, на который довелось отвечать мне:

– Правда ли, что за «Плазменный кристалл» дадут Нобелевскую премию?

Ну, что тут скажешь? Не раздумывая, я отговорился так:

– Если Нобелевская премия даже и на подходе, то отсюда, с борта МКС, ее не видно.

Если кто-то из авторов эксперимента «Плазменный кристалл» все же получит Нобелевку, я очень надеюсь, что они, вернувшись из Стокгольма, вновь наденут фраки, как при вручении премии шведским королем, пригласят всех космонавтов, которые на борту выполняли ставший знаменитым эксперимент, прочитают нам, как бывало, небольшую лекцию, а мы в ответ скажем достойный тост. Поверьте, это событие будет абсолютно выдающимся по трем причинам. Во-первых, где еще космонавтам в порядке тренировочного занятия читают нобелевскую лекцию? Во-вторых, разве когда-нибудь такое случалось, – что аудиторию нобелевских лауреатов составляют почти исключительно космонавты? И, в-третьих, ведь речь пойдет об эксперименте, где практически все лаборанты – Герои Советского Союза и Герои России.

Мы с Талгатом провели вторую серию эксперимента (три сеанса) «ПК-3». Работа проводилась каждый день, занятость каждого оператора – 11 часов 20 минут. Экипаж готовили методисты ЦПК П. А. Сабуров и Т. Н. Ростопиров. В ЦУПе эксперимент сопровождали Молотков, Липаев, Томас, Хагль, М. С. Кудашкина, И. Е. Рославцева, Т. Н. Ростопиров.

В одном из сеансов, который проводил я, случилось следующее: по непонятной причине получение плазмы в плазменной камере прекратилось или, возможно, даже не начиналось. Такого произойти не могло, однако произошло. Нечто подобное случается при любом исследовании: бывает, не все идет по плану. Что же остается экспериментатору, если нечто неожиданное вмешивается в процесс? Либо рассчитывать, что последует новое открытие, либо оплакивать свою горькую участь. Как бы то ни было, но частицы внутри камеры медленно поплыли. Я решил инжектировать еще порцию частиц. Результат получился весьма отличный от ожидаемого по итогам пройденной подготовки. Вместо того чтобы рассредоточиться и образовать дисперсные структуры, частицы, как по мановению волшебной палочки, притянулись друг к дружке. Они коагулировали, образовывая крупные скопления; при ближайшем рассмотрении эти скопления содержали более 100 000 отдельных частиц. Я не мог предполагать, что на Земле эта картина вызвала сенсацию. Теоретики предсказывали, что в аналогичной ситуации за несколько секунд максимум две частицы, согласно расчетам, притягиваются друг к другу, в крайнем случае три – но никак не 100 000.

Движимый любопытством при виде такого результата, я повторил эксперимент раз десять, чтобы сверить данные. Все результаты регистрировалось, и общая совокупность данных этих экспериментов предоставила физикам огромное количество информации и невероятных подробностей, требовавших дальнейшей обработки. Потом нам рассказали, что наблюдалась агломерация, то есть слипание незаряженных пылевых частиц до включения плазмы. Было установлено, что рыхлая конгломерация частиц образовывается в рекордное время: стало ясно, что открыт новый физический процесс, требовавший теоретического обоснования. Ученым на Земле было о чем подумать.

Обоснование искали долго, и оно оказалось удивительным и изящным. Можно провести аналогию с желатинированием – процессом приготовления желе. Желеобразная субстанция быстро переходит из изначально жидкого состояния в полностью когерентное (но неустойчивое) состояние. Это происходит одновременно и повсюду – совершенно аналогично процессу замораживания, распространяющемуся от поверхности внутрь. Математика, описывающая процесс желатинирования, та же, что и математика, описывающая стремительные образования крупных коагулирующих частиц в обнаруженном мной эффекте. В условиях гравитации этот эффект был бы невозможен: частицы опали бы до того, как началась стремительная коагуляция.

Найденный эффект вполне может иметь значение для объяснения процесса формирования планет. Из астрономических наблюдений за межзвездными облаками (где рождаются звезды и планеты) известно, что эти области содержат мельчайшие, диаметром тоньше человеческого волоса, частицы. Именно эти крошечные частицы составляют строительный материал для будущих астероидов, комет и планет. Но, можно себе представить, что для того, чтобы эти частицы пришли в столкновение, слиплись вместе и затем образовали крупные, обладающие собственным тяготением, тела, требуется длительное время. Вот тут-то и вступает в силу наш эффект, и время, необходимое для формирования небесных тел, существенно уменьшается. Для исследования этой интригующей гипотезы, появившейся благодаря открытию на основе экспериментов, проведенных на МКС, были проделаны расчеты. В результате возможность образования планет с помощью нового эффекта подтвердилась. Разумеется, расчеты эти чисто теоретические. А теория лишь соответствует нашему пониманию того, в каком направлении развивались эти расчеты. И все же современный уровень исследований позволяет предположить, что сталкивание мельчайших пылинок, должно быть, сыграло решающую роль на ранних стадиях образования планет. И значение открытого эффекта, возможно, имеет ключевое значение.

Я особенно горжусь, что немецкие физики, возглавляемые профессором Грегором Морфиллом, назвали эффект моим именем. Для физика попасть в историю своей науки с именным эффектом – что может быть почетнее? С годами моя гордость даже увеличивается, потому что, посещая конференции в Институте внеземной физики Общества Макса Планка в Мюнхене, я неизменно слышал в докладах упоминания «эффекта Батурина».

В следующей экспедиции серию экспериментов «ПК-3» продолжил Михаил Тюрин. Вот фрагмент моей беседы с ним:

«– Михаил, как ты оцениваешь эксперимент “Плазменный кристалл”?

– Здесь фундаментальная наука в чистом виде. Люди ищут пути к новым открытиям.

– Но этот эксперимент еще со станции “Мир” тянется. И все экспедиции на МКС им занимаются. И чем дольше проводится “Плазменный кристалл”, тем менее он эффективен по критерию приращения знания на единицу затраченного ресурса. А космические эксперименты влетают в копеечку.

– Действительно, с точки зрения классической методологии, всякий научный эксперимент должен иметь начало и конец и сводиться к проверке некоей гипотезы или теории. Эксперимент должен продемонстрировать либо их истинность, либо ошибочность. Однако “Плазменный кристалл” направлен на наработку материалов для дальнейшего осмысления.

Главное же для меня в этом эксперименте другое: те, кто его ставит и проводит, работают на науку, а не гранты, звания и должности. Но эксперимент “Плазменный кристалл” оказывается модельным и в другом смысле. Когда он начинался, у нас были теоретики и станция, у немцев – экспериментальная база и деньги. Мы были нужны друг другу».

Пройдет время, мне наверняка придется заниматься какими-то другими проектами, но всегда приятно будет вспомнить тот продолжительный период работы с коллективом, который «Плазменный кристалл» предсказал, придумал, поставил эксперимент, объяснил и при этом тепло относился к простым космонавтам, которые вообще-то выполняли роль обычных лаборантов в условиях дистанционной отчужденности экспериментальной установки от ее создателей.

Во втором полете многое уже было знакомо и привычно. Я уже знал, какие ощущения надо ожидать на каждом этапе. Когда я отправлялся в космос в первый раз, решил вести дневник. Вел его в блокноте, на диктофоне, на камере, потом соединил все это в один текст. Любая деталь казалась очень важной, поэтому дневник оказался подробным. Во втором полете многое уже знаешь и не пропускаешь через себя, не осваиваешь заново. Оно уже твое. Навыки, приобретенные в полете, сохраняются, помнятся, и на них уже время не тратишь. Но каждый раз оказывается, что чего-то еще не знаешь и через что-то не прошел. И поэтому все равно встречаешься с новым, приобретаешь новые навыки. Начинаешь обращать внимание на такие тонкости, которые вообще не замечал в первом полете. Поэтому образ второго полета не такой, как образ первого. Первый полет, безусловно, оставляет больше эмоциональных впечатлений, поскольку все кажется очень важным, любая мелкая деталь жизни на станции. А в следующем полете открываешь какие-то другие слои восприятия. Второй дневник оказался значительно короче. Дневники получились очень разными по стилю. И фотографии, которые делал, – разные, что говорит о разнице в восприятии мира, и о другом образе полета. Фотографии, сделанные в первом полете, носят созерцательный характер, во втором – аналитический. На первой встрече с Космосом очертания космических пейзажей оказались запечатленными плавнее и мягче, что особенно заметно на контрасте с конструктивизмом плоскостей солнечных батарей и техническими деталями конструкции космического аппарата. Во второй раз Космос поразил (и остался на фотографиях) неровным, шершавым, фрактальным контуром мира: ямы, впадины, изгибы, узлы, переплетения, ломаные линии, цветовые контрасты. Немало космонавтов побывали в этом непохожем на наш и замечательно интересном мире. Каждый видел его, фотографировал и описывал по-своему.

Вернувшись на Землю, я стал готовиться к следующей экспедиции. Однако не сложилось. Слишком поздно я стал космонавтом! Судьба у всех космонавтов разная. Сетовать на нее нельзя: кому-то она дает больше возможности летать, кому-то – меньше. Но даже один полет – большой подарок судьбы.

Двенадцать лет, проведенных в Центре подготовки космонавтов, – самый счастливый период моей жизни, за исключением, конечно, детства. Взять, например, учебу. Много людей передают тебе свои знания и опыт. Вокруг сильные личности. Поездки на Байконур. Старты. Поездки на посадку. Сильная среда, красивое окружение, серьезная работа – все условия, чтобы чувствовать себя счастливым и состоявшимся…