…Мне кватернионы даже снились. Расскажу про свой сон, случившийся глубокой осенью 1973 г. Он был вызван яркими первыми впечатлениями о работе и первым полученным мной заданием, естественно, с использованием кватернионов.

На первом обсуждении в отделе прошедших летно-конструкторских испытаний я услышал примерно следующее: «Как вы все знаете из сообщения ТАСС, “все системы корабля функционировали нормально”. Особенно нормально работала твоя, Иванов, система! Вставай, изволь объясниться!..» Тогда почти о каждом запуске делалось сообщение ТАСС.

Итак, сон. Запустили корабль (как у нас говорили, «изделие»), появились кое-какие сбои, неполадки, собрались разработчики для обсуждения ситуации. Начальник отдела говорит, что одну важную систему не удалось включить. Что делать? Предлагаются разные варианты, но оказывается, их уже пробовали. Выход один: лететь и приводить ее в работоспособное состояние на месте. И встает вопрос: кому лететь? Успеваю первым выкрикнуть: «Я!» Начальник отдела соглашается, но предупреждает: «Имей в виду: это будет секретный полет, ты садишься в корабль, летишь, выполняешь необходимое и возвращаешься обратно. Никаких сообщений не будет. Никто, кроме причастных, никогда об этом не узнает». Соглашаюсь, разумеется. Сажают меня в корабль. Старт. Начинается выведение корабля на орбиту. Чувствую, перегрузки на грудь давят. Во сне, конечно. И вот невесомость! Яркий был сон. Запомнился на всю жизнь. И через много лет, почти через четверть века, когда состоялся мой первый полет, мы выходим на орбиту, и я… вспоминаю тот сон! Для космонавта переход к невесомости физически ощущается – помните, в первом классе на уроках физкультуры мы делали на матах кувырок вперед и кувырок назад? – именно как кувырок, вперед или назад. И я вспоминаю, что однажды уже пережил это во сне. Причем таких тонкостей я знать не мог. Нас, молодых специалистов, к космонавтам не подпускали, а такие подробности только из личных разговоров узнать можно. Их я знать не мог, пока сам не пережил это состояние. Вот такое предвидение, что ли.

А тогда, больше 40 лет назад, первое задание, которое я получил, – разработать для бортового компьютера корабля «Союз Т» программу солнечной ориентации. Я сделал работу быстро, потом потребовалось отладить программу в кодах бортовой машины, завершил и это задание, а через три месяца проходили летно-конструкторские испытания беспилотного корабля. Моя программа отработала нормально, но почему-то корабль ориентировал солнечные батареи не строго перпендикулярно направлению на Солнце, а под углом 89°. «На зарядку батарей не влияет, – сказал В. Н. Бранец. – Но надо выяснить, в чем дело». Несколько раз я перепроверил алгоритмы и программу, никаких погрешностей не нашел. И тогда Миша Черток сказал мне: «Сходил бы ты в цех, посмотрел бы на корабль, на конструктивные особенности взглянул бы, как датчик смонтирован…» Я так и сделал. Все оказалось очень просто: неподалеку от датчика солнечной ориентации располагалась никелированная деталь, солнечный блик от нее уводил вертикаль на один градус. Это был важный урок: только сидя за столом до всего не докопаешься; обязательно нужно на месте все осмотреть, пощупать своими руками…

Через 21 год ситуация повторилась, но с более серьезными последствиями. Повышенная флуктуация в канале крена грузового корабля «Прогресс», вызванная нерасчетным отражением сигнала элементами конструкции станции, привела к невозможности автоматической стыковки.

Так космонавтика и стала моей профессией. Теперь оставалось довершить план – стать космонавтом.

Было в то время правило: только после того, как молодой специалист проработает три года, ему разрешали подать заявление о переходе в космонавты. Срок такой определили, чтобы посмотреть, чего человек стоит, чтобы руководители могли решить, можно ли брать его в профессию, порекомендовать претендента. Так что я шел вполне целенаправленно. Мне объяснили: надо подавать заявление на имя главного конструктора, если он разрешает, тебя допускают до медицинской комиссии. Все эти этапы я тоже себе представлял. За три года познакомился и с космонавтами, которые, естественно, приходили в наш отдел для изучения техники, и мне приходилось ходить на «их территорию».

Чтобы быть поближе к космонавтам, я стал наведываться в летно-испытательный отдел: там всегда было много черновой работы, и помощь принималась. Например, надо было готовить вспомогательные материалы к телевизионным репортажам с орбиты. В те времена чуть ли не в каждой новостной программе «Время» космонавты рассказывали о своей работе, демонстрировали всякие фокусы с невесомостью. Но рабочее время космонавта очень дорого, ему надо открыть «бортинструкцию» со вспомогательными материалами, прочитать: «Сегодня мы покажем вам, как ведет себя капля воды в невесомости…» А потом включить камеру и, на свой лад пересказывая текст и импровизируя с каплей, провести две минуты в эфире. Репортажей за экспедицию набегало много, и, чтобы не тратить время на изобретение все новых и новых сюжетов, их придумывали заранее, на Земле. И мне приходилось это делать.

Помню, сижу я там, разбираюсь в подготовленных репортажах и вижу Александра Сереброва, его как раз тогда зачислили в Отряд космонавтов предприятия. Он учился, как и я, на Физтехе, но был постарше меня, и я его много раз видел в нашем отделе, у Б. В. Раушенбаха. Позже мы познакомились поближе и стали друзьями. Вокруг Саши собрались молодые специалисты, только-только взятые по распределению в летно-испытательный отдел. Туда брали в первую очередь из Московского авиационного института и Высшего технического училища имени н. э. Баумана. Я считал их счастливцами.

– А что нужно делать, чтобы попасть в космонавты? – спрашивала молодежь Сереброва.

– Изучайте материальную часть, – важно отвечал Саша, тогда сам еще только начинавший подготовку.

Я пытался перейти на работу в летно-испытательный отдел, поближе к Сереброву, и В. П. Легостаев даже согласился, заручившись обещанием А. С. Елисеева, руководителя комплекса и известного космонавта, дать в обмен за меня выпускника Физтеха при следующем распределении студентов, но потом у них возник какой-то конфликт по производственному вопросу, и мой переход сорвался.

Когда я отработал почти четыре года, был объявлен новый набор в Отряд космонавтов, и я подал заявление. Меня отсеяли на первой стадии из-за той же пресловутой близорукости. Удар был серьезный, я сильно переживал, но духом не пал. Стал изучать всякие методики по улучшению зрения и ждал объявления следующего набора. А инженер из нашего сектора Александр Павлович Бежко, занимавшийся задачами ориентации, прошел комиссию, и ему предложили перевестись в летно-испытательный отдел. Он думал-думал и остался в секторе. Такой был патриотизм, а точнее – любовь к своей работе и к коллективу.

Проработал я на «фирме» почти 10 лет, занимался со своими коллегами разработкой цифровой системы управления корабля «Союз Т». В 1980-х гг. в стране начались бурные перемены, и меня, как и многих, бросило в другую жизнь, завертела историческая турбулентность.

Вы думаете, я понимал, что такое полет в космос, когда казалось, что рушится все, включая и мой план? Вы думаете, я понимал, что космос заразил меня навсегда и избавиться от этого чувства невозможно? Конечно, нет. Не понимал, когда жизнь начала делать зигзаги и я не знал, что будет завтра.

Тогда я прикоснулся к космосу еще раз – в очень странной форме. В 1990 г. планировался первый полет в космос журналиста. Советские журналисты, оскорбленные, что первым репортером в космосе будет японец, причем прилетит туда на советском космическом корабле, место на котором было куплено японской телевещательной корпорацией TBS, подняли кампанию за то, чтобы его опередить. «Наш журналист должен быть первым», – говорили они. Было решено набрать группу журналистов для прохождения общекосмической подготовки. «Комсомольская правда», с которой я в то время тесно сотрудничал, объявила конкурс на «космическое сочинение» в качестве первого этапа отбора.

Вы думаете, я понимал, что такое полет в космос, когда включался в этот космический конкурс? Конечно, нет. А мое «сочинение» даже не попало на газетную полосу, и уж конечно не вошло в число призеров.

Тогда шестеро журналистов – А. Андрюшков и В. Бабердин из «Красной звезды», Ю. Крикун – режиссер киевской киностудии «Укртелефильм», П. Мухортов из рижской газеты «Советская молодежь», С. Омельченко из «Воздушного транспорта» и В. Шаров из «Литературной газеты» – тренировались в Центре подготовки космонавтов, но денег на полет так и не нашлось, а затем наступил трудный 1991 г., Советский Союз распался, а для космонавтики наступили черные дни. Никто из журналистов так и не полетел.

Мог ли я предполагать тогда, что через несколько лет с борта космической станции я буду вести радиопереговоры с ЦУП, где соберутся журналисты? Оператор ЦУПа зачитал мне телеграмму от Союза журналистов, подписанную Павлом Гутионтовым, Михаилом Федотовым и другими. «…В космос полетел первый профессиональный журналист. Исконная мечта нашего цеха исполнилась», – писали они. Здесь некоторое преувеличение: первым профессиональным журналистом в космосе был Тоёхиро Акияма, слетавший на станцию «Мир» в декабре 1990 г. Я стал первым отечественным журналистом в космосе, да и то пришел в него все же как инженер. Журналистика была дополнительно. Но об этом – позже.

В те сложные времена я не пошел в услужение к бизнесменам зарабатывать деньги, не занялся торговлей, не уехал за границу. Можно даже сказать, что я был довольно успешен, но почувствовал, что все это – не мое. И вернулся в космонавтику, принес свою трудовую книжку в Центр подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина. До этого я возобновил тренировки, прыгал с парашютом, проходил разные медкомиссии. Мне ведь уже перевалило за сорок, но оказалось, что я подхожу по состоянию здоровья.

И тут в газетах стали появляться издевательские комментарии, в том числе и со стороны журналистов (некоторые из них сегодня предпочитают не вспоминать тогдашние свои выражения и делают вид, что ничего такого не было).

Вот тогда я начал понимать, что такое полет в космос!

Но сдаваться я не привык и дал себе слово, что преодолею все и в космос полечу.

Стиснул зубы – и пошел вперед…

Были люди, которые поддерживали меня. Мои коллеги в РКК «Энергия», космонавты и инструкторы в Центре подготовки космонавтов.

Требования к кандидатам со времени первой моей попытки несколько изменились, и я со своей близорукостью проходил по нормам для космонавта-исследователя. Когда я успешно прошел главную медицинскую комиссию, ко мне подошел врач, уже после того, как официально объявили «допущен к спецтренировкам», и спросил: «У вас родители живы?» Отвечаю, мол, отца уже нет, а мама жива. Он сказал тогда: «Сегодня вы должны купить большой букет роз и подарить своей маме. То, что мы вам без натяжек и оговорок или закрывая на что-то глаза, дали разрешение на спецтренировки, – это только генетика». Я возвращался в Москву довольно поздно на электричке. Было около полуночи. Подошел к какой-то бабушке, у нее оставались розы, забрал их все сразу, она отдала их почти даром, тоже домой хотела. Приезжаю, захожу в квартиру, темно, мама легла уже спать. Тихонечко прохожу в ее комнату, а она проснулась от того, что я вошел, увидела меня с букетом и спрашивает, по какому поводу цветы. А я не решился сказать правду. Говорю: «Разве я не могу просто так подарить своей маме цветы?» «Можешь, конечно, – отвечает она, – но тут какая-то причина все-таки есть». Я не решился ей сказать, что прошел отбор в космонавты. И только позже, когда информация попала в прессу, мама прочитала и узнала, в чем было дело.

Но не только гены помогли.

У меня есть любимое озеро в горах, в Киргизии – Сары-Челек. Много лет подряд со своим другом Джурой Дехкановым я уезжал на это озеро в отпуск. Мы ставили палатку, брали лодку, ловили рыбу, много плавали, поднимались выше в горы, ходили в походы через перевалы – и своими ногами, и на лошадях. Вряд ли мы могли проводить в этом заповеднике столь длительное время, если бы не лесник, на чьей подконтрольной территории находилось озеро.

Расположенное в субальпийском поясе заповедника плато – памятник древней геологической катастрофы. Естественная плотина площадью около 15 кв. км, подпирающая озеро Сары-Челек (старое название Тускаул ата), сформировалась в результате обвала двух хребтов. Завал в северо-западной части Чаткальского хребта (Западный Тянь-Шань) перекрыл реку, образовав озеро, которое оказалось в зоне контакта пород палеозойского возраста. Озеро проточное, питается речкой, ключами и тающим снегом, глубина – 240 м. Место очень красивое. Обрывы, выветренные скалы выглядят словно развалины древних крепостных стен. Над горной грядой возвышается вершина Мустор (4200 м над уровнем моря), покрытая вечными снегами и ледниками. Эти места своей сложной геологической историей и разнообразными климатическими условиями представляют исключительную научную ценность.

Когда летим над Тянь-Шанем, даже если я занят, ищу взглядом Сары-Челек. Вот уже почти 20 лет мы с моим другом Джурой проводим отпуск на этом озере высоко в горах и как раз в августе.

Случайно обнаружил указание на Сары-Челек в бортдокументации по научным экспериментам. Наверное, потому что непосредственно перед озером соприкасаются два древних разлома. Авторучкой рядом с названием была поставлена галочка. Удивительно, значит, кто-то из космонавтов уже наблюдал озеро, когда я был там.

Сегодня в бинокль показалось, что увидел расходящийся след от катера. Он там всего один – это Жакшыбек!.. Поразительно, если это действительно так, если я не ошибся. Конечно, невозможно разглядеть человека из космоса, но угадать…

Саша Серебров как-то сказал:

– Иссык-Куль сделал меня космонавтом.

Он имел в виду здоровье, которое прибавлялось во время тренировочных сборов на Иссык-Куле.

Наверное, я имею право то же самое сказать о Сары-Челеке. Ежегодное общение с природой, с горами. Отсюда я всегда возвращался полный сил. И здесь принимал самые важные решения.

Ночью, когда костер угасал, я лежал на спине, смотрел в черное звездное небо и думал: «Я буду там!» Впрочем, об этом я уже рассказывал в начале книги. А когда я летал, обнаружил старую бортдокументацию по бортовым экспериментам, с которой работала одна из предыдущих экспедиций. В ней я нашел указания по наблюдению за… озером Сары-Челек как зоной контакта нескольких цивилизаций. Вот какие удивительные совпадения случаются!

И наконец, еще одна причина того, что я смог дойти до космоса. Когда мне было 10 лет, я совершил свой первый мужской поступок: принял серьезное решение, которое (теперь это очевидно) повлияло на мою жизнь. Я сказал родителям, что хочу от них уехать к дедушке с бабушкой в деревню! Они очень удивились, но, посоветовавшись, согласились. Дедушка с бабушкой были учителями. Мне очень нравилось в деревне, а в городе – нет. И меня отвезли в Вербилки, о которых читатель уже знает. Рос на реке, в лесу, все время на свежем воздухе, велосипед, лыжи, коньки. Молоко парное, еда настоящая, свежая, свойская. Вербилки – место довольно известное: там Франц Гарднер в середине XVIII в. основал фарфоровое производство. В 1892 г. фабрику купил М. С. Кузнецов. «Гарднеровский» и «кузнецовский фарфор» все знают. С пятого по восьмой класс включительно я учился и рос в Вербилках. Потом родители сказали, что скоро в институт поступать, все-таки в Москве подготовка лучше – возвращайся. И я вернулся. Но в Вербилки езжу до сих пор, друзья у меня там. Так что космонавтом в плане здоровья меня сделали не только гены и не только горы и озеро, но и простая деревенская жизнь, родные Вербилки.

Помню, как за несколько месяцев до полета мы с друзьями собрались в вербилковском лесу на берегу реки Дубны. В какой-то момент зашел спор, надо ли мне лететь в космос. Большинство были против: на Земле много работы, ты тут нужен, и без тебя есть кому летать… Решили проголосовать. «За» оказалось всего два голоса. Мамин брат, Юрий Николаевич Градов сказал: «Поддерживаю, потому что знаю – все равно его не пустят!» И моя 15-летняя дочка Саша. Она аргументировала абсолютно по-детски, как и я бы это сделал в школе: «Пусть летит, ведь это так интересно!» Про опасности она тогда не думала и о страхах тоже. Интересно – и все!

Андрей Баскаков, мой друг, голосовавший «против», мне позже рассказывал: приехал он в Вербилки электричкой из Москвы, идет домой и встречает нашего одноклассника. Выпившего. Поглядел одноклассник на Андрея, и хотя тот никак его не укорял, но, видимо, прочиталось что-то в его взгляде, вдруг сказал: «А что? Там сейчас Юрка летит!..» И показал рукой на небо…

И этим людям, которых я перечислил по именам, и бабушке с дедушкой, и Сары-Челеку, и Вербилкам я тоже должен сказать: «Спасибо!..»