Как-то так мы и жили почти полгода. Затем, летом 1916-го, начали происходить вещи донельзя странные. В середине июня Деннис получил письмо от своего старого друга Фрэнка Марша, в котором говорилось о некоем нервном срыве, вызвавшем у него желание отдохнуть в деревне. На нем был почтовый штемпель Нового Орлеана – Марш уехал домой из Парижа, когда почувствовал приближение беды, – и содержало оно открытую, но вполне вежливую просьбу о приглашении в гости. Марш, разумеется, знал, что Марселин живет в Риверсайде, и весьма учтиво справлялся о ней. Деннис принял близко к сердцу проблемы друга и написал, чтобы тот приезжал немедленно на сколь угодно долгий срок.

Марш явился, и я был потрясен, заметив, как он изменился с тех пор, когда я видел его в последний раз. Это был невысокий, светловолосый юноша с голубыми глазами, без волевого подбородка. Пьянство – и еще одному Богу известно что – сказалось на его внешнем виде, проступив в запавших глазах, в темных жилах у переносицы, в тяжелых морщинах в уголках рта. Я думаю, что он очень серьезно относился к своей декадентской позе и старался быть как можно более похожим на Рембо, Бодлера или Лотреамона. И все же мне с ним было приятно разговаривать, ибо, как и все декаденты, он обладал исключительной чувствительностью к цвету, атмосфере и именам вещей; восхитительно живой ум, бездна эмпирического опыта во всем, что касалось темных и загадочных сфер жизни, о существовании которых большинство даже не догадывается, – вот чем был богат этот мальчик поистине незаурядных талантов. Ах, если бы только отец его прожил подольше, если бы только направил в нужное русло!

Да, я был безмерно рад его визиту, так как чувствовал, что он поможет восстановить нормальную атмосферу в доме. На первый взгляд, так оно и получилось – ведь, повторюсь, Марш был просто восхитительным малым. Другого такого искреннего и глубокого мастера кисти я никогда не встречал, и мне охотно верилось, что ничто на свете не имело для него значения, кроме восприятия и выражения красоты. Когда он видел изысканную вещь или создавал ее, его глаза расширялись до тех пор, пока светлые радужки почти не исчезали из виду, оставляя две мистические черные бездны на этом слабом, нежном, мучнисто-бледном лице – затененные проходы, ведущие в странные миры, о существовании которых никто из нас и не догадывался.

Однако по прибытии в Риверсайд Марш не заимел особой возможности проявить свои дарования, поскольку, по его же словам, совершенно выдохся. Похоже, одно время он имел огромный успех в качестве фантасмагорического художника в русле Фюссли, Гойи, Сайма и Кларка Эштона Смита, но внезапно утратил вдохновение. Мир обычных вещей вокруг него перестал содержать в себе что-либо, что он мог бы распознать как красоту, обладающую могущественной силой, гальванизирующей его творческие способности. Он часто приходил к такому состоянию и раньше – все декаденты таковы, – но на этот раз не мог измыслить ни одного нового странного или необычного ощущения или переживания, способного создать необходимую иллюзию прекрасного или наполнить трепетным предвкушением, будящим в нем созидательные силы. В тот период Фрэнк Марш напоминал мне Дюрталя и дез Эссента – в самой высшей точке их безумных жизненных орбит.

Приехав, Марш не застал Марселин. Она не пришла в восторг от предстоящего визита парижского знакомого и решила принять приглашение наших друзей из Сент-Луиса, как раз тогда поступившее им с Деннисом. Мой мальчик, разумеется, остался встретить гостя; уехала она одна. Впервые со дня свадьбы влюбленные расставались, и я надеялся, что разлука с нею рассеет флер, застилавший моему сыну глаза. Возвращаться Марселин не спешила, и даже, я готов был клясться, намеренно старалась продлить свое отсутствие в Риверсайде. Деннис переносил расставание лучше, чем можно было ожидать от столь пылко любящего мужа, и казался более похожим на себя прежнего, когда общался с Маршем и пытался подбодрить увядающего эстета.

Именно Маршу, казалось, не терпелось увидеть эту женщину – возможно, из-за мыслей о том, что ее странная красота или крупица мистицизма, проникшего в ее некогда магический культ, способна помочь пробудить его интерес к миру, дать новый толчок к художественному творчеству. Зная характер Марша, я был абсолютно уверен в отсутствии у него каких-либо низменных мотивов. При всех своих слабостях он всегда оставался истинным джентльменом, и я даже испытал облегчение, узнав о его скором приезде, ибо его желание воспользоваться гостеприимством Денниса доказывало, что не существовало причин, по которым люди могли бы избегать его.

Когда наконец Марселин вернулась, я увидел, что Марш был потрясен ею до глубины души. Он не пытался выпытывать у нее что-либо об эксцентричных занятиях, оставленных ею в прошлом, но не скрывал глубочайшего восхищения – и всякий раз, когда она находилась поблизости, ни на миг не сводил с нее глаз, впервые со времени его приезда в наш Риверсайд обретших пытливое выражение. Марселин столь пристальное внимание с его стороны скорее смущало, нежели обольщало, – во всяком случае поначалу, хотя через несколько дней чувство неловкости прошло и между ними установились довольно-таки сердечные, непринужденные отношения. Я видел, как Марш постоянно изучает Марселин алчущим взором, когда думает, что на него никто не смотрит, и невольно задавался вопросом, сколь долго ее энигматическая красота будет возбуждать в нем только художника, а не мужчину.

Деннис, естественно, испытывал некоторое раздражение по сему поводу, пусть даже и отдавал себе отчет в том, что гость его – человек чести. Марш и Марселин оба были эстетами и мистиками – естественно, у них было много общих специфических тем, недоступных менее искушенным. Деннис ни на кого не держал зла, лишь сожалел, что его собственное воображение было слишком ограниченно и традиционно, чтобы позволить ему говорить с женой на равных, – в чем не находил затруднений Марш. На этой стадии развития событий я общался с сыном чаще. Когда жена оказалась занята другими делами, он наконец удосужился вспомнить, что у него есть отец, всегда готовый помочь советом и примером.

Мы часто сидели вместе на веранде, наблюдая, как Марш и Марселин катаются верхом по поместью или играют в теннис на корте, что располагался за южной стороной дома. Они обычно говорили на французском языке – его Марш, хоть в нем и было не больше четверти французской крови, знал намного лучше, чем я с сыном. Английский Марселин, безупречный в той сухой академической манере, что свойственна иностранцам, звучал не так летуче – она с явным удовольствием возвращалась к родному языку. При виде новообразованной милой парочки, как я часто замечал, брови и губы Денниса трогал болезненный тик, хотя он ни на йоту не отступал от принципов идеального хозяина по отношению к Маршу и оставался все таким же любящим и чутким мужем для Марселин.

Их совместные прогулки обычно происходили днем, так как Марселин вставала очень поздно, завтракала в своей комнате и проводила безумно долгие часы за прихорашиванием. Я никогда еще не встречал женщину, находящую столь сильный интерес в косметике, маслах и бальзамах – главным образом для волос. Именно в эти утренние часы Деннису удавалось общаться с Маршем, и тогда друзья вели долгие доверительные разговоры, поддерживавшие их дружбу, несмотря на напряжение, внесенное в их отношения ревностью.

Как раз во время одной из таких утренних бесед на веранде Марш и озвучил просьбу, запалившую костер грядущей катастрофы. У меня разыгрался очередной приступ неврита, но я все же сумел спуститься на первый этаж и устроиться на софе, что стояла подле большого окна в гостиной. Деннис с Маршем сидели по другую сторону окна, так что я просто не мог не слышать их разговора. Они разговаривали об искусстве и о тех странных, порой нисколько не поддающихся объяснению аспектах окружения, на почве коих истинный художник может взрастить истинный шедевр. Вдруг Марш резко свернул от досужей болтовни к конкретной просьбе – и теперь я понимаю, что задуманное терзало его ум с самого начала.

– Сдается мне, – произнес он, – никто не знает точно, что именно превращает обычную вещь или заурядную личность в источник вдохновения для творца. Думаю, все определяют подсознательные ассоциации – у каждого человека они свои, их траектории подчас запутаны без меры. И едва ли можно сыскать двух человек, у кого был бы во всем одинаковый способ восприятия мира – и реакция на воспринятое, само собой. Мы, декаденты, из такой когорты творцов, для которых в обыденных вещах не осталось совсем ничего такого, за что фантазия и чувственность могли бы зацепиться, но если уж мы встретим что-то достойное восхищения – среагируем каждый по-разному. Вот взять хотя бы меня…

Он немного помолчал, а затем продолжил:

– Деннис, дружище, я знаю, что могу говорить с тобой без обиняков – у тебя невинный взгляд на вещи, а еще чистый и очень возвышенный ум. Ты не воспримешь сказанное мною в неверном ключе – как поступил бы развращенный и пресытившийся светский мужчина, – тут он снова выдержал паузу. – Кажется, я понял, что может распалить мое измельчавшее серое воображение. Смутная идея бродила у меня в голове еще в те дни, когда мы были в Париже, но теперь – выкристаллизовалась. Я говорю о Марселин, Дэнни! Ее лицо, волосы, стан – она пробуждает в моем мозгу легион туманных образов. И дело тут не только во внешней красоте – хотя и ее, видит Бог, предостаточно. Для меня дело в чем-то особенном, сокровенном, о чем словами и не скажешь. Знаешь, в последние несколько дней я ощущаю столь сильный порыв, что, кажется, смогу возвыситься над всеми прошлыми своими стандартами. Все, что нужно, – холст, краски и она. Она – такое тревожащее, столь неземное создание; неудивительно, что себя она отождествляла раньше с древним существом из легенд, ведь если у кого и есть на то полное право, то лишь у нее. Не знаю, говорила ли она тебе об этой стороне своей натуры, но могу тебя заверить: в твоей жене очень много от нее. Она неким чудесным и непостижимым образом связана с…

Надо думать, от слов друга Деннис разительно переменился в лице, потому как Марш вдруг умолк, и воспоследовавшая пауза затянулась дольше обычного. К такой превратности судьбы я никак не был готов – и был потрясен до глубины души своей. Представляю, каково в ту минуту приходилось моему мальчику! С колотящимся от волнения сердцем я обратился весь в слух, стараясь не пропустить ни слова. Наконец Марш снова заговорил:

– Само собой, ты ревнуешь. Понимаю, что ты слышишь в моих словах, но клянусь всей честью мира – подозревать меня в дурной игре совершенно незачем.

Деннис не ответил, и Марш продолжал:

– По правде говоря, я никогда не смог бы полюбить Марселин… или даже стать для нее хорошим другом в истинном смысле слова. Да я, черт возьми, только и делаю, что лицемерю, любезничая с ней в последнее время! Просто одна сторона ее натуры привлекает меня самым странным, немыслимым и жутким образом, тогда как тебя – вполне естественно и здраво – влечет сторона другая. Я вижу в Марселин – не в ней самой, а как бы за ней или даже внутри нее – кое-что тебе недоступное. Нечто, пробуждающее яркие зрелища из заповедных бездн, возбуждающее во мне желание рисовать невероятные ландшафты, которые исчезают в тот же миг, когда я тщусь рассмотреть их в деталях. Пойми меня правильно, Дэнни, твоя Марселин – великолепное создание, роскошный манифест космических сил. Если кто-то в этом мире и достоин звания богини, то лишь она одна.

Ситуация, казалось бы, начала проясняться, хотя пространное заявление Марша вкупе с высказанными им комплиментами не могли разоружить и успокоить ревностного супруга вроде Денниса. Марш, очевидно, и сам понял это, ибо в дальнейших его словах прибавилось оттенка доверительности.

– Я должен изобразить ее, Дэнни. Запечатлеть эти волосы… ты не пожалеешь. В кудрях ее кроется смертельная красота, и даже нечто гораздо большее…

Он умолк, и я задался вопросом, что думает обо всем этом Деннис – и что, собственно говоря, разумею я сам. Взаправду ли Маршем руководит один лишь интерес художника или он просто влюбился до безумия, как это в свое время произошло с моим сыном? Когда они с Маршем учились в школе, мне казалось, что последний завидует первому, и что-то упрямо подсказывало мне, что в данном случае история повторяется. С другой стороны, все, что он говорил о вдохновении, звучало на удивление убедительно, и чем дольше я размышлял, тем больше склонялся к тому, чтобы принять сказанное им на веру. Похоже, к тому же пришел и мой сын – ответив тихо и неразборчиво, но, судя по реакции художника, давая добро. Я услышал, как один из них хлопнул другого по спине, после чего Марш разразился благодарной речью, надолго запавшей мне в память:

– Великолепно, Дэнни! Говорю тебе, ты об этом никогда не станешь жалеть. В каком-то смысле я стараюсь ради тебя. Ты будешь потрясен, когда увидишь, что у меня получилось. Я возвращу тебя к самым истокам – растормошу тебя, а в какой-то мере, быть может, спасу, – и тогда ты поймешь, что я имел в виду. Об одном лишь прошу – помни нашу старую дружбу и не тяготись мыслью, будто я уже не та старая птица, что раньше!

Глубоко озадаченный, я поднялся с дивана и увидел, как они неторопливо идут рука об руку через лужайку, раскуривая толстые сигары. И как прикажете понимать слова Марша? Я, может, и успокаивался по одному поводу – но на чаше весов иных волнений груз знай себе прирастал. С какой стороны ни взгляни, что-то здесь было не так.

Но маховик уже был раскручен. Деннис обустроил под нужды художеств Марша чердак с застекленной крышей, а сам Марш отправил посыльного закупаться красками и кистями. Я только радовался поначалу – казалось, напряжение в кругу трех друзей схлынуло. Закипела работа, и, видя, сколь великое значение придает ей Марш, мы старались создать ему всячески потворствующую атмосферу. В эти часы мы с Дэнни обычно молчаливо прогуливались около дома, как будто за стенами его вершилось священное таинство, – а для Марша, думаю, так и обстояли дела.

Однако я сразу заметил, что для Марселин все было иначе. Как бы себя ни вел Марш во время рисования, ее отклик был прост и очевиден. Всеми доступными путями она потакала откровенному безумию художника, отвергая притом любые проявления страсти со стороны Денниса. Забавно, но я видел ситуацию куда яснее сына – и продумывал, как сгладить его волнения до завершения задумки Марша. Не было смысла раскрывать ему глаза на перемены в поведении Марселин – уж от такого-то камень с его души точно не свалился бы.

Наконец я решил, что Деннису лучше побыть подальше отсюда, от всей этой скверной ситуации. Я хорошо представлял себе Марша и был уверен, что, когда он закончит картину, – просто отбудет. Мое мнение о его чести было таковым, что я не ожидал какого-то плохого развития этой истории. Когда он закончит, Марселин позабудет о мимолетном увлечении – и снова приберет простодушного Денниса к рукам.

Поэтому я написал длинное письмо своему агенту по финансам в Нью-Йорке и составил план, как вызвать мальчика туда на неопределенное время. Я попросил агента написать ему, что наши дела безотлагательно требуют, чтобы один из нас отправился на восток, и, конечно, моя болезнь ясно давала понять, что я не могу быть тем самым эмиссаром. Было условлено, что на Денниса по приезде в Нью-Йорк навалится достаточно не вызывающих подозрений и вместе с тем крепко поглощающих думы дел.

План сработал идеально, и Деннис отправился в Нью-Йорк, ни о чем не подозревая. До мыса Жирардо Марш с Марселин проводили его на машине; там он сел на дневной поезд в Сент-Луис. Возвратились они уже в густых сумерках, и, когда Маккиб повел машину в гараж, расположились на веранде, в тех же креслах у большого окна гостиной, где заседали Марш и Деннис, когда я случайно подслушал разговор о готовящейся картине. На этот раз я решил подслушивать умышленно, а посему тихонько спустился в гостиную и улегся на софе у окна.

Сперва я ничего не слышал, но вскоре донесся звук, как будто кто-то отодвинул стул, а вслед за ним – короткий резкий вздох и неясное, но явно обиженное восклицание со стороны Марселин. Затем я услышал, как Марш говорит в напряженном, почти официальном тоне:

– Я с удовольствием поработаю сегодня вечером, если ты не слишком устала.

Она ответила ему – все так же недовольно, по-английски:

– О, Фрэнк, неужели это все, что тебя волнует? Одна работа на уме. Почему бы нам не посидеть здесь в покое, при этом роскошном лунном свете?

На это Марш выдал почти что с презрением:

– Роскошный лунный свет? Какой дешевый романтический штамп. Для такой сложной особы, как ты, несолидно цепляться за лексикон бульварных романов, что продаются за одну десятицентовую. При тех познаниях, что имеются у тебя, о луне надлежит думать лишь как о светильнике над сценой, подсвечивающем величественный танец Руд близ каменных столпов во славу Атуа! И незачем на меня так смотреть. Ну да, ты ведь отрешилась от подобных тем. Для мадам де Рюсси не существует больше таких вздорных вещей, как Атлантида и культы Медуз… Я теперь – единственный, кто еще помнит старые времена, кто помнит о сущностях, что призываются в храмах Танниты, и внемлет отзвукам старого Зимбабве. Но пусть память сия не обольщает меня, пусть проступит всего-навсего еще одной краской на изображающем то, чему уже семьдесят пять тысяч лет, полотне…

Марселин прервала его голосом, полным смешанных чувств.

– Да разве не ты сейчас сентиментален? Кому, как не тебе, знать, что старину лучше не поминать всуе! Если я начну справлять обряды старого Зимбабве или попытаюсь воззвать к Югготу или Р'Льеху – всем придется спасаться бегством! Я думала, у тебя побольше разума, но у тебя и с разумением очевидные проблемы – все хочешь, чтобы я только и думала, что о твоей чудо-картине, но при том ни разу не позволил мне взглянуть на нее. Все время – черная ткань поверх мольберта! Это ведь я там изображена – что плохого, если я посмотрю?

Марш ответил ей неожиданно резко, напряженно:

– Рано. Пока – рано. Всему свое время. Да, ты есть на той картине – но есть там и нечто большее. Знала бы ты, что я имею в виду, – поумерила бы пыл… – О, бедный Деннис! Мне безумно его жаль!..

У меня внезапно пересохло в горле, когда речь Марша стала почти лихорадочной. Что имел в виду художник, говоря – всему свое время? Он вошел в дом один – хлопнула входная дверь, заскрипела лестница. С веранды все еще доносилось разгоряченное сердитое дыхание Марселин. Кошки заскребли у меня на душе, и я крадучись покинул гостиную, чувствуя, что мне предстоит разведать еще много темных тайн, прежде чем я возвращу Дэнни домой безо всяких опасений.

После того вечера обстановка в Риверсайде разладилась. Марселин уж давно привыкла к атмосфере лести и низкопоклонства, и нескольких резких слов, брошенных Маршем, вполне хватило, чтобы выбить ее из равновесия. Не находя, куда выплеснуть свой подавленный гнев, она уходила в хижину Сафонисбы и часами разговаривала со старой полоумной зулуской. Я как-то раз попытался узнать, о чем они там толкуют, – и обнаружил, что Марселин зловещим шепотом твердит что-то о «древних запретах» и о «Кадате Неведомом», пока черная старуха, сидя в кресле перед ней, подобострастно раскачивается взад-вперед и неразборчиво ухает – в знак почтения и восхищения, судя по всему.

Но ничто не могло разрушить ее безумное увлечение Маршем. Она заговаривала с ним в угрюмой и раздраженной манере, но не противилась его указаниям ни капли. Ему только то и нужно было – теперь он загонял ее позировать на чердак по первому же художественному порыву. Марш, как я видел, пытался донести до нее благодарность за отзывчивость, но даже в его безупречную вежливость теперь вплетались горечь и неприязнь. Что до меня самого – о, я искренне ненавидел Марселин! В те дни ничто не могло смягчить это чувство. И конечно, я был доволен, что Деннис уехал подальше. Его письма, не столь частые, как мне хотелось бы, несли печать волнения и тревоги.

К середине августа я понял из слов Марша, что картина почти готова. С каждым днем он приходил во все более ехидное настроение, зато у Марселин расположение духа несколько улучшилось, ибо мысль о почти готовом произведении искусства, посвященном ее персоне, не могла не тешить ее самолюбие. Я до сих пор в подробностях помню тот день, когда Марш сообщил, что в течение недели завершит свое творение. Марселин улыбнулась, но ее губы в тот момент будто расцветил яд, а вьющиеся по обе стороны от ее глаз черные кудри, как мне почудилось, заколыхались сами по себе, точно от прошедшей по ним колдовской волны.

– Картину я буду смотреть первой, – заявила она безапелляционно и добавила, переведя на Марша выразительный взгляд: – Если она мне не понравится – возьму ножницы и разрежу ее на тысячу кусочков.

Марш ответил ей с самой странной гримасой из всех, какие я когда-либо видел:

– Не могу поручиться за ваш вкус, мадам де Рюсси, но клянусь, картина великолепна! Я не набиваю себе цену – искусство рождается само по себе, и если бы не я, то кто-нибудь иной нарисовал бы подобное. Прошу, еще немного терпения!

В течение следующих нескольких дней я испытывал странное предчувствие, как будто завершение картины сулило скорее трагедию, нежели разрядку. Деннис совсем перестал мне писать, и мой агент в Нью-Йорке сказал, что он запланировал какую-то загородную поездку. Но мне определенно было интересно, чем все это кончится. Какой странный конфликт сторон – Марш и Марселин, Деннис и я! Как же сложатся наши отношения в дальнейшем? Когда все эти опасения начинали чересчур докучать даже мне, я пытался списать все на свое старческое нездоровье – но, честно сказать, объяснение такого рода не могло усмирить меня.